Вспомнить ВСО (мини-мемуары)

4

292 просмотра, кто смотрел, кто голосовал

ЖУРНАЛ: № 142 (февраль 2021)

РУБРИКА: Проза

АВТОР: Валеев Марат Хасанович

 
Вспомнить ВСО.jpg

Про службу в стройбате или в ВСО (военно-строительных отрядах) сложено немало поговорок, крылатых фраз: «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор», «Бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхай», «Стройбат – самые страшные войска. Там такие звери служат, что им даже оружия не дают – всех врагов лопатами забьют!» Так это или не так, вы можете узнать, прочитав воспоминания автора, честно отслужившего два года в военно-строительном отряде в 1969–1971 годах.

 

УЧЕБКА

 

После недельного пребывания в сборном пункте в Егоршино под Свердловском меня «купили» в танковые войска и повезли в Чебаркуль, в учебку.

Однако на второй или третьей станции за Свердловском весь эшелон призывников выстроили на перроне (все пьяные, оборванные, поцарапанные и в синяках – ей-богу, орда моего древнего соплеменника Мамая, наверное, выглядела лучше) и зачитали список из полутора десятков им`н.

Фигурировал в нём и я. Нам объявили, что мы попали не туда, посадили в другой поезд и привезли в Нижний Тагил. И определили в стройбатовскую учебку. Часть стояла прямо посреди города, отгородившись от него высоким забором, рядом с громадным Дворцом культуры «Юбилейный».

Обучали нас разным строительным специальностям, в том числе на жестянщиков, сантехников, газосварщиков, электросварщиков и ещё на кого-то. Меня назначили электросварщиком. Служба, сразу скажу, была тяжёлой, даром что стройбат. Учёба – от звонка до звонка, шагистика на гулком плацу – до одури, мороз не мороз, а маршируй. Утомительные часы в карауле – с настоящим карабином СКС, но без патронов («Бей штыком, коли прикладом!»)

Какая служба ждёт нас в частях без специальности, нам дали понять сразу. Ещё до принятия присяги половину учебки – а это батальон, – бросили на «прорыв» под Кунгур в Пермской области. Там срывался срок сдачи ракетной площадки.

И мы на тридцатиградусном морозе выдалбливали в промёрзшей земле метровой глубины траншею (она змеилась на километры и соединяла между собой пусковые шахты, командные пункты и ещё чёрт знает что там), затем укладывали на её дно бронированный, толщиной с кисть руки негнущийся кабель и закапывали это дело. Сущая каторга, доложу я вам!

Соответствовал и быт. Батальон расселили в нескольких пустых казармах, совершенно неотапливаемых. Тепло подавалось по брезентовым рукавам с улицы от постоянно гудящих огромных теплокалориферов. В казарме, правда, было всё же теплей, чем на улице. Но спали мы всё равно в бушлатах и ушанках, перемотав ноги портянками (валенки на ночь всё же снимали), на трехъярусных нарах.

Их сколотили наспех из тяжёлого сырого горбыля, и в первую же ночь я проснулся от страшного грохота и крика – под тяжестью солдатских тел, да и под собственной тоже, развалились и рухнули на пол нары по соседству. Одного парня сразу зашибло насмерть (наверняка его родителям написали, что он погиб, выполняя свой воинский долг), другому сломало руку, остальные были целы и невредимы, если не считать ссадин да ушибов.

На другой день третий ярус нар был демонтирован во всех казармах, а на оставшихся двух образовалась невообразимая теснота – спать можно было только на боку, прижавшись друг к другу как шпроты в банке. Впрочем, мы на это неудобство внимания обращали мало, потому что возвращались с объекта уставшие и замёрзшие как собаки и мечтали только об одном: наспех проглотить в столовой перловку с тушёнкой да завалиться спать, пусть даже только на боку.

Когда нас, наконец, после сдачи ракетной площадки вернули под новый год в учебку и смертельно уставший батальон, гремя котелками и шаркая валенками, втянулся сквозь настежь распахнутые железные ворота в часть, раздалось такое раскатистое «Ура!», что в близлежащих домах нижнетагильцев задребезжали стекла. Мы все хорошо поняли, что лучше до одури маршировать, чем до посинения копать…

 

 

НА РОДИНЕ СУСАНИНА

 

По окончании учебки, получив квалификацию электросварщика третьего разряда, я и ещё несколько курсантов были направлены для продолжения службы в военно-строительный отряд (ВСО) под Костромой.

Часть базировалась в дремучем болотистом лесу (в 90 километрах от нас было то самое Сусанино). ВСО был экспериментальным, целиком набран из призывников одного возраста и одного землячества – из Киргизии. Они сами расчистили в лесу площадку под часть и запланированный военный объект, сами выстроили казармы, штаб, хозслужбы, проложили деревянные тротуары (под ногами вне этих настилов всё время хлюпало, особенно после дождя) и передвигались по расположению части гурьбой, совершенно не имея представления о строе.

Когда я отдал честь первому встреченному здесь ефрейтору (одна нога у него почему-то была в кирзовом сапоге, другая в резиновом, подпоясан он был узеньким брезентовым ремешком, стоячий воротник его гимнастёрки не знал, что такое подворотничок. Дерьмо, короче, а не воин. Но у него была лычка на погоне, а во мне, уже на уровне подсознания, сидела полугодовая муштра в учебке), этот заросший по самые глаза ефрейтор вначале остолбенел при виде моей лихо брошенной под козырёк фуражки руки, а потом заржал так, что с ближайшей сосны посыпалась хвоя.

А вообще этот киргизский призыв (русских там, впрочем, было больше, чем самих киргизов) состоял из нормальных парней. Они на себе не испытали, что такое дедовщина и нас, ещё салаг, не гнобили, хотя были уже «дембелями».

Часть, в которую мы попали, занималась тем, что строила ракетную площадку (я не раскрываю военной тайны – срок её хранения уже давно вышел). Это была 25-метровая дырка в земле, выложенная толстенными железобетонными блоками, облицованными мощными стальными пластинами – ракетный ствол, с сопутствующими объектами.

Таких дырок в Костромской и окружающих Москву других областях натыкано великое множество.

Наконец киргизы уехали по домам, в часть стало прибывать пополнение. А проще говоря – дешёвая, за гроши нещадно вкалывающая на копке траншей под ракетные кабели рабочая сила. Хлебных должностей в части на всех нас, курсантов, не хватило – их позанимали сверхсрочники.

 

 

ВОЕННАЯ ТАЙНА

 

Мне всё же нашлось дело как сварщику на ракетной площадке – сваривал несложные конструкции на строительстве наземных объектов (в шахте варили только высококвалифицированные гражданские специалисты «на контракте»).

Когда выпадали свободные минуты, мы пролезали под многослойным ограждением площадки (было наворочено много чего мудреного, но пока не задействованного: и звуковая сигнализация, и тончайшая паутина из прочного провода под напряжением, и просто «колючка») и шли в окружающий нас лес.

Там было полно малины, черники, смородины. Вот так однажды, увлекшись поеданием сладкой черники, я убрёл глубоко в чащу, потерял всякие ориентиры (что с меня взять – в степной зоне вырос) и битый час бестолково метался по ставшему вдруг мрачным и быстро темнеющему лесу.

Чувствую – заблудился. Сел на поваленную лесину, чуть не плачу. Вдруг слышу треск ломаемых сучьев, глухое позвякивание какого-то колокольчика и старушечье бормотанье. Ещё минута, и прямо на меня из густого ельника вышел… печальный телок с висящим на шее боталом. Животинку подгоняла хворостиной бабка, повязанная цветастым ситцевым платком. Как же я ей обрадовался!

– Бабуся, – завопил я, – милая, выручай! Заблудился вот. Тут где-то рядом часть моя находится.

– Это какая? – спрашивает бабка. Я огляделся по сторонам и шёпотом (военная тайна же, подписку с меня взяли о неразглашении) сказал:

– 54-я площадка, бабушка. Ты её, конечно, не знаешь. Но это рядом с трассой на Кострому…

– Это «Рябчик», что ли? – хмыкнула бабка. Я остолбенел. Кроме цифровых кодов, ракетные площадки имели ещё и вот такие названия. Наша 54-я называлась именно «Рябчик». Вот тебе и военная тайна!

– Топай за мной, соколик! – проворковала моя спасительница, и я побрёл за ней, как тот телок. Ну да чёрт с ней, с этой военной тайной. Главное, что благодаря бабусе на ужин я в тот вечер всё же успел.

 

 

ДУРА БОРОДАТАЯ

 

Я и ещё восемь бойцов в составе очередного наряда ночью чистили на солдатской кухне картошку. Бак с очистками периодически выносили за кухню и опорожняли прямо на землю. Утром их должны были увезти в подсобное хозяйство на корм свиньям.

Но очистки привлекли чьё-то внимание уже этой ночью. В жёлтом свете, льющемся из фонаря на столбе, появилась крупная пятнистая коза и стала неторопливо хрумкать картофельной кожурой, недобро посматривая в нашу сторону. В ограждении части было много дыр – признаться, мы их сами понаделали, чтобы время от времени сматываться в самоволки в городишко Петровск, на окраине которого пристроился наш славный батальон. Видимо, через одну их них и просочилась эта рогатая бестия.

– А давай мы её подоим, – внёс полезное предложение рядовой Витька Тарбазанов (вне строя – Тарбазан), с которым мы вынесли очередную бадью с жирными очистками. – Знаешь, какое у коз молоко полезное!

– Давай, – согласился я. – Только вдвоём мы её не поймаем, они очень шустрые, эти козы.

– Понял! – сказал Тарбазан и ушёл за подмогой. Вскоре из кухни вывалило целое отделение одуревших от многочасовой возни с картошкой бойцов, с кружками, котелками – можно было подумать, что собрались доить слониху.

Взяв в кольцо насторожившееся животное, мы стали подступать к нему с подхалимскими присюсюкиваниями типа: «Не боись, дура бородатая, мы тебя только подоим и отпустим».

Коза затрясла бородой, пригнула башку и первым боднула Тарбазана. Потом её рога впились в толстый зад улепётывающего командира отделения ефрейтора Карачевцева. Он басом сказал: «Мама!», перекувырнулся через голову, но всё же умудрился схватить разъярённо блеющую козу за рога.

Тут и мы подоспели, схватили придушенно мекающее животное кто за что смог. Я держал её за бороду и кричал Тарбазану:

– Дои скорее!

Витька встал на колени и завозился с котелком в той области козы, где кончался живот и начинались хвост и всё остальное. Возился он подозрительно долго. Коза от такого бесцеремонного отношения просто зашлась в крике. Неожиданно Тарбазан сплюнул и зло сказал:

– Козёл!

– Сам козёл! – прорычал Карачевцев, уставший держать вырывающееся животное. – Дои давай!

– Да за что доить-то? – с отчаянием сказал Витька. – Это же козёл.

Повисла тишина. Потом раздался громовой хохот, да такой, что в ближайшей казарме проснулась целая рота отдыхающих солдат, и они высыпали в трусах наружу.

– Пошёл вон, и чтобы мы тебя здесь больше не видели!

Карачевцев дал здоровенного пинка всклокоченному козлу, тот подпрыгнул на месте и устремился к дыре в заборе. А мы поплелись завершать выполнение боевой задачи – дочищать картошку. Натощак.

 

 

ШАГОМ МАРШ НА ШАБАШКУ!

 

Это в других родах войск солдаты живут на всём готовеньком. А в стройбате на питание, обмундирование и прочее надо заработать.

В Петровске для нас фронта работ своевременно подготовлено не было, и солдаты, особенно второго года службы, при получении на руки «расчёток» с ужасом констатировали рост «кредита» над «дебетом». В части забродили нехорошие настроения. Да и командиров такое положение не устраивало – солдат надо было кормить-одевать, а на какие шиши?

И вы можете мне не верить, но то, о чём я вам поведаю дальше, так и было на самом деле. Построившись побригадно, мы после развода уходили с утра в город – на вольные заработки, шабашить.

Шли на местные предприятия, на станцию, разгружали вагоны с цементом, углём, скелетами животных (на костную муку), продовольствием, работали на элеваторе. После освоения того или иного объёма работ «бугры» закрывали наряды и заработанные нами денежки переводились на счёт части, а уж оттуда – на наши лицевые счета, после соответствующих вычетов.

Время от времени бригадиры договаривались на шабашку за наличку, часть тогда ни хрена не получала («бугор» же – в нашем отделении это был здоровенный, под два метра хохол Карачевцев, – на утреннем разводе разводил ручищами: «А шо я мог зробыть, роботы не було!»), зато в наших карманах появлялись приятно похрустывающие кредитки. И тогда в часть мы возвращались пьяными, с песнями, кого-то волокли уже под руки.

Но вот на объект привезли необходимые материалы, оборудование, инструменты, и стройка начала набирать обороты. Я снова вооружился «держаком» и маской и с необычайным удовольствием сваривал сетки для армирования фундаментных поддонов, подушек, колонн, замысловатые конструкции из угольников, однотавровых и двутавровых балок по чертежам, представленным мастером – таким же солдатом, как и я, только с сержантскими лычками.

Жизнь наладилась, хоть и достаточно однообразная, зато время летело очень быстро. После того, как наша часть перебралась из костромских лесов в саратовские степи, мне оставалось служить год. И он подходил к концу. В принципе, уже можно ехать домой. Но я поступлю нечестно, если не расскажу ещё об одной истории, случившейся в нашей части осенью 1971 года.

 

 

ВОЙНУШКА С ГОРЦАМИ

 

Наш батальон представлял собой пёструю смесь из представителей многих национальностей и народностей великого СССР. Конечно, больше было русских, затем украинцев.

Понемногу было намешано и всего остального: узбеки, туркмены, татары, удмурты, чуваши, корейцы. Но среди всего этого единства народов всегда особняком держались кавказцы, особенно чеченцы и ингуши.

Их было немного, около двух десятков. Но они были настолько сплочены и дерзки, что с ними никто не предпочитал связываться. Даже их соседи по гражданке – азербайджанцы, грузины, армяне. Если, допустим, ты нечаянно наступал на ногу одному чеченцу, считай, что задевал их всех. На своего обидчика они набрасывались обязательно всей сворой и что печально, когда вайнахи, взяв в кольцо одного русского, могли бить его всей толпой, его земляки не мешали расправе.

Некавказцы, увы, были разрознены, нередко малодушны, нерешительны, чем и пользовались дети гор. Включая азербайджанцев, грузин, армян и пр. Все вместе они, что называется, держали часть в кулаке.

Нашей ротой командовал майор Срухов, кабардинец, горбоносый черноусый красавец (пьющий, кстати, горькую со страшной силой. Нажравшись, он на автопилоте приходил в роту, поднимал старшину, тот докладывал ему, кто и как провинился в течение дня – обычно это были самовольщики. Срухов посылал за провинившимися, устраивал короткий допрос, потом жёстко бил каждого по роже и удовлетворённый уходил спать домой).

Первыми на произвол со стороны горцев начали глухо роптать украинцы. Срухов, урезонивая их, сказал, что на это не надо особенно обращать внимания, поскольку, мол, у всех кавказцев кровь горячая, и тут ничего не поделаешь. Происходил этот разговор во время вечерней поверки, перед отбоем. Кто-то из строя зло кинул в ответ на реплику майора:

– А шо, у хохла или русского вместо крови в жилах течёт говно?

Срухов в ответ лишь хмыкнул.

Обстановка в части между тем накалялась. Стычки с кавказцами вспыхивали то там, то здесь, но пока горцы держали верх. К тому времени в часть прибыло пополнение: сотня-полторы новобранцев из Новгородской области, добрая треть из которых имели судимости.

Первое время они повзводно жили в палатках. В один из тёплых сентябрьских вечеров вся часть смотрела кино на летней площадке. Несколько кавказцев в это время забрели в одну из таких палаток и отлупили оставленного там дневального за то, что не позволил им пошуровать в личных вещах солдат.

Тот кинулся к землякам за подмогой. А новгородцы были ещё те ребята. Не поймав истинных обидчиков своего дневального, они принялись дружно колошматить всех попадавшихся им на территории части нерусских.

К ним тут же присоединились остальные славяне, в ком давно уже, исподволь, тлела искра мести за причинённые кавказцами обиды и унижения. Горцы пытались сопротивляться. Да куда там – на территории части полыхал тот самый бунт, бессмысленный и беспощадный. Хотя нет, смысл-то как раз и наличествовал.

Дети гор бежали с территории части и пытались раствориться на ночных, слабо освещённых улицах Петровска. Но возмездие настигало их всюду. Кавказцев отлавливали и били до утра солдатскими ремнями, кольями, арматурой. Убить никого не убили, но покалечили многих.

В часть вызвали вооружённый комендантский взвод, перепуганных краснопогонников с автоматами. Но усмирять никого не пришлось, всё утихомирилось само собой.

Утром на разводе комбат коршуном ходил вдоль строя, пытаясь по внешнему виду солдат вычислить участников драки. Однако едва ли не каждый второй угрюмо смотрел на комбата или подбитым глазом, или белел перевязанной рукой, головой. Не отдашь же всю часть под суд?

Конфликт был исчерпан тем, что кавказцев из батальона убрали от греха подальше на изолированную точку (были у нашего ВСО отдалённые объекты), и дело спустили на тормозах. Так что кровь – она у всех одинаково горячая. Разве что температура кипения разная…

 

 

ОДНОПОЛЧАНИН

 

Эвенкия, Тура, зима 1989 года. Сидим с женой на кухне, завтракаем перед уходом на работу. На стене бормочет радиоприёмник – идёт утренняя передача окружного радиокомитета «Хэглэн». Одним ухом ловлю то, что мне рассказывает Светланка, вторым фильтрую сообщения коллег с окружного радио.

Вот пошёл репортаж о работе ГАИ, из динамика доносится чей-то невероятно знакомый, бубнящий голос. Так может говорить только один человек. Но откуда ему здесь взяться? Жестом прошу Светлану замолчать, добавляю звук. Этот самый бубнилка в чём-то оправдывается, другой голос, требовательный, его обвиняет. И комментарий корреспондента: «За нарушение правил дорожного движения на мотоциклиста Ивана Заливако Госавтоинспекцией налагается штраф в размере…»

Я не поверил своим ушам. И знакомый голос, и имя героя репортажа свидетельствовали о том, что в Туре находится мой однополчанин Иван Заливако! Мы с ним вместе служили в 1970 году в одной роте сначала под Костромой, а потом в Петровске Саратовской области, куда нас перевели после сдачи построенной нами ракетной площадки (военной тайны я не раскрываю – та площадка уже давно демонтирована, как и многие другие).

Расстались мы в ноябре 1971 года, когда уволились в запас. Я вернулся к родителям в Казахстан, Ваня Заливако – к себе в Украину, кажется, в Запорожье. И вот почти через двадцать лет я слышу его голос, и где – у чёрта на куличках, в заваленной снегами Эвенкии!

Я тут же вспомнил то забавное обстоятельство, при котором Иван заявил о себе в первые же дни службы в нашей военно-строительной части под Костромой. Это был экспериментальный батальон, личный состав которого был призван в один срок, а потому не знал, что такое дедовщина, и нас, полтора десятка новоприбывших курсантов стройбатовских Нижнетагильской и Калужской учебок, никто не трогал. Кроме старшины роты Кадралиева, невысокого, но почти квадратного киргиза.

Тот взял моду вызывать к себе в каптёрку каждый вечер по одному из нас, вручал боксёрские перчатки, другие надевал сам и устраивал показательный бой. Совершенно невзирая при этом на то, владеет ли его противник боксёрскими навыками. Так он отлупил троих или четверых из пополнения (до меня ещё очередь не доходила), потом вызвал и Ваню Заливако.

Ваня что-то пробурчал себе под нос и зашёл в каптёрку. Скоро оттуда стали раздаваться характерные звуки ударов, шмяканья тела о хлипкие стены каптёрки, невнятные восклицания. А потом резко распахнулась дверь, и из каптёрки кубарем вылетел… старшина Кадралиев! Откуда ему было знать, что он нарвался на настоящего боксёра. Больше Кадралиев никого не трогал. Иван тоже. Разве что когда его трогали самого.

В армии мы с Иваном особо не дружили, так, здоровались, и всё. Он служил в другом взводе и у него был свой круг приятелей. Но сейчас-то это не имело никакого значения, сейчас он, конкретный свидетель и участник нашей армейской юности, был мне как брат. И мне его надо было во что бы то ни стало увидеть.

Я нашёл Ваню в одном из туринских предприятий. Да, это был он, мой однополчанин хохол Заливако, такой же широколицый и улыбчивый, с приплюснутым носом, такой же неподражаемо бубнящий. Прошедшие годы мало изменили его. Оказывается, Иван обо мне узнал ещё раньше: видел мою подпись в окружной газете «Советская Эвенкия», слышал мои передачи по окружному радио (я там одно время подрабатывал), но не мог поверить, что я здесь, в Туре.

Он всё собирался зайти в редакцию, чтобы удостовериться – я здесь работаю или не я? – да никак не мог собраться. И вот мы всё же встретились – через два десятилетия, через многие тысячи километров, именно здесь, в Эвенкии. Обнялись, похлопали, как водится, по плечам друг друга, выпили, вспомнили армию.

Иван приехал сюда по так называемому оргнабору намного раньше меня. Ехал на три года, подзаработать деньжат, женился, да так и остался здесь. К сожалению, уже навсегда – он работал на тракторе, как-то ремонтировал его, а трактор возьми да придави Ваню. Вот так мой однополчанин и улёгся на вечное хранение в стылую промёрзшую эвенкийскую землю.

Я не присутствовал на похоронах – меня в Туре не было, когда случилось это несчастье, уезжал в командировку. Поэтому в моей памяти Ваня Заливако навсегда остался тем живым, добродушным и в то же время очень независимым парнем, каким я его знал…

   
   
Нравится
   
Бог Есть Любовь и только Любовь и Он Иисус Христос
Официальный сайт Южнорусского Союза Писателей
Омилия — Международный клуб православных литераторов