***
О, город провинциальный и великий,
вмещающий и небо, и вокзал,
автобус – в снег ныряющий Кон Тики,
в котором я – норвежец Хейердал!..
О, город – провинциальный Фату Хива,
основанный на северной реке,
когда билет – летающая рыба –
запляшет у кондуктора в руке.
Я выхожу на древней остановке,
на перекрёстке детства и мечты,
движение сменяется на пробку,
любовь – на одинокие плоты.
Я не герой, куда мне до героев,
они для мифологии нужней,
но, если смерть на щупальцах Рароии
придёт ко мне средь вздыбленных коней,
Я не боюсь. Судьба моя – Кон Тики,
вмещающая бальсу и снега.
О, город провинциальный и великий,
перу-полинезийская строка.
***
На крыльях бабочки есть Бог
и письмена.
Земля уходит из-под ног –
весна.
«Весна идёт во все концы»
на свет.
На крыльях бабочки часы
и смерть.
И жизнь – гобоя синий краткий
звук.
На крыльях бабочки любовь
двух рук.
***
Венеция. Что за дела!
от башни мавров до трущоб.
Я шёл по ней – изгиб весла,
что гондольер через плечо
смотрел на воду, видя в ней
и Марко Поло, и латынь,
и Каналетто на стене
в музее виденный. Amin.
Но дом Суханова родней
Сан Марко сложенных камней.
***
Сан Марко смотрит на меня,
смотрю я на него
на бронзодикий круп коня,
Христово Рождество.
В России нынче снег, снега
баюкают звезду.
А здесь – лагуна в цвет Дега,
по площади иду.
Так некогда, звеня трамвай,
пронёсся через мост.
Здесь рыбой пахнет через край,
Риальто выше звёзд.
Как много – несколько часов
понять крылатость льва.
San Marco, пешая любовь,
и «на родном слова».
***
Как небо сшивают осенние птицы,
что римляне тогу!
Под музыку Якова Перепелицы
иду по дороге.
И в небе звучит циферблата
осенняя песня.
Так гондола чёрно-крылата,
когда мы не вместе.
И небо с землёю бывает,
как исстари, в ссоре.
Иду по Советской
у Санта Мария дель Фьоре.
Осеннее чувство всегда
увяданье и камни,
Без зрелищ, но к небу
иду всегда и недавно.
***
О, Сыктывкар, меж солнцем и печалью
семь улиц, семь проспектов, семь лучей.
Я на мосту – Джузеппе Гарибальди –
для Бога свой, для остальных – ничей.
Жизнь смотрит колоннадой триумфальной,
когда я, что Лоренцо на коне.
О, город мой, на карте север дальний,
осенний двор в родительском окне.
Но иногда звучит на диске Верди,
когда я вспоминаю о былом.
О, город мой – октябрь – предвестник смерти,
как смерть меняет и тебя, и дом.
Но aiutati che il ciel tauta,
когда листок, что парус вдалеке,
когда жизнь так величественно-трудна,
что ручка, в полыхающей руке.
Александру Башлачёву
Вы ушли,
как говорится,
в мир в иной.
Пустота…
Летите,
в звёзды врезываясь.
Владимир Маяковский
Вас похоронили с гитарой, когда весна
начала обнажать череповецкое горло.
Ни тебе ни песни, ни окна –
аккорды.
До-диез, А.Б и П.Б. – это перекличка
двух поэтов разных эпох.
Вижу: звенит электричка
на Вашем запястье – фенечка – Бог!
Продолжайте, пойте, такого накала
не испытывала лампа Эдисона из Свена.
Надо, чтобы после смерти читали
и слушали Вас, что Моцарта. Непременно.
Надо, чтобы русскую душу
бессмертную. Живую. В оконной раме
вымолил Иоанн Богослов или Ванюша
в открытом советском храме.
Я кладу эти строки на круглый стол,
как складывали купол византийские зодчие.
И звучит на свете рок-н-ролл,
и в сердце – «Время колокольчиков».
Нет запретов, всё разрешено, и краеугольно
я заканчиваю, взяв в руки гитару.
«Всё снесли – и остались вольными»
песни молодые и никогда не старые.
***
«Твой Бог в тебе, и не ищи другого»,
ни Ягве, ни Мардук и ни Зевес.
Твой Бог – строка, растущая сквозь Слово,
у мамы над могилой Южный крест.
Твой Бог в тебе. И мартовское небо
принять готово зёрна и любовь,
и Еву, восходящую до Девы,
и кладбище в местечке Верхний Чов.
Твой Бог в тебе. Ответы и вопросы
растут по мере всхожести зерна,
когда противоречит сердцу осень,
рождается чернильная весна.
Твой Бог в тебе от замысла до строчки,
тетрадный лист – весенний палимпсест.
Твой Бог в тебе. И это многоточье
на небе образует Южный крест.
***
Сысола впадает в Миссисипи,
я в хеменгуэевский контекст.
Так гиены кашляют от гриппа,
наполняя северный наш лес.
Так своё я ощущаю горе
с чем-то фантастичным наравне.
Жив отец. Лежит «Старик и море»
книгою в руках его на дне.
Август – смесь трагедии и жара,
илистая память древних рек.
На столе «Снега Килиманджаро»,
молод я, как на экране Peck.
И пишу я набело, впервые,
дни в тетрадь расстрелянных листов:
Джордан, пулемёты и Мария,
и по ком звонит теперь любовь?
Миссисипи Сысолы быстрее,
рыба-меч в окне плывёт хитро.
И рыбачу я с Хемингуэем
с кухни-лодки удочкой-пером.
Художник: Альфред Сислей
