«Лолиту» надо запретить / Статьи / ВЕЛИКОРОССЪ

Когда пять лет назад волна народного гнева накрыла голую вечеринку Ивлеевой, то, конечно, раздались голоса в защиту неприкосновенности творчества – хотя какое уж тут творчество. В том числе и такие – давайте, мол, Давида запретим, потому что он голый, или «Лолиту», потому что там… что там, защитники обычно сказать затрудняются, поскольку слышали, может быть даже смотрели, но уж совершенно точно не читали.

А ведь «Лолиту» надо запретить. В прямом смысле – потому что это Библия педофилии. Несмотря на великолепный, образный, свободный язык большого мастера, несмотря на совершенно чётко проведённые идеи и порока и возмездия – запрещать её надо.

Если кто-то сомневается в том, что «Лолита» – гимн педофила чистейшей воды, давайте немного разберёмся в понятиях. Итак – педофилия – это сексуальное влечение к детям. Есть инфантофилия, влечение к младенцам (не уточняйте, существуют такие мрази, обычно их убивают на месте при попытке к бегству сразу, или потом. А если им и удаётся выжить при задержании, то они обычно вешаются в камерах), есть эфебофилия – влечение к подросткам от 15 до двадцати с чем-то лет (порок, которым грешит большая часть человечества – но только меньшая может им свободно пользоваться прямо с достижения восемнадцатилетия. Та часть, которой позволяют деньги или слава) и, собственно, педофилия.

А вот подробность, совершенно неизвестная добропорядочным гражданам, но хорошо известная медикам – половина сидящих за педофилию – не педофилы. Зато все, гуляющие на свободе и имеющие жён определенной комплекции – латентные педофилы. Потому что педофилия – половое влечение к детям с не оформившимся телом. Если дурак по-пьяни переспал с пятнадцатилетней, которая сказала, что ей восемнадцать, и продемонстрировала в доказательство пятый размер и бёдра шире моих плеч – то мужик спал с женщиной, а не с ребёнком.

А вот муж или любовники травести – все сплошь педофилы. Потому что ищут в женщине детские черты – минимальную грудь, маленький рост, узкие бёдра.

Так вот, Набоков – точнее, Гумберт – явный педофил, который, тем не менее, прекрасно осознает всё – почему его тянет к девочкам, почему его тянет к девочкам определённого типа, и подробно объясняет свои взгляды, используя неологизм «нимфетка» (нимфа и конфетка?). Он эстет, этот Гумберт, несмотря на то, что душа его «выгребная яма, полная гниющих чудовищ». А поскольку он всё осознавал и давно уже потерял всякую надежду на своё короткое педофильское счастье, то появление «скверной, скверной девочки… малолетней деликвенточки, несмотря на прямоту и симпатичность» воспринял как подарок судьбы. Ну да, подарок. «Гнусно изменяла тебе, но это ничего не значит, потому что я тебе не интересна… ты меня ещё ни разу не поцеловал». «Это будет немного кровосмешение… мама тебя убьёт, а меня задушит»; «…я друг любого животного мужского пола, выполняю все их капризы»; «пели песни под паршивым звёздным небом». Хорошая, очень хорошая девочка.

Как и любой преступник, он оправдывает свои действия то отсылками к истории, когда особо не заморачивались возрастом свободных граждан, не говоря уже о рабах, то к искусству, демонстрируя незаурядную эрудированность в данном вопросе. И при этом больше всего боится навредить ребёнку (Лолитке не 15 и не 18, а десять-одиннадцать).

Так вот, больше всего он боится навредить ребёнку, даже тогда, когда ребёнок сам его в прямом смысле совращает, просто ради любопытства, как «это» бывает со взрослым красивым дядькой. Хотя Гумберт хотел того же и подстроил всё как надо, даже накормил девочку снотворным, которое плохо подействовало, по факту – по тексту – использовали именно его.

Тем не менее, он слишком развитым ребёнком дорожит, любит его до беспамятства, ну а ребёнок вынужден выбирать между комфортной жизнью с отчимом, которого она одномоментно использовала сексуально ради эксперимента, и жизнью в интернате, куда её поместят, если все эти невинные шалости вскроются.

В итоге всё кончается несколько нестандартно – тщеславная Лолитка убегает к знаменитому драматургу, сволоте, рядом с которым «охвативший сапог грустноглазый дог» Гумберт кажется ангелом с крылышками.

На вилле Куильти процветает настоящий разврат, свободная педофилия и содомия, Ло и оттуда убегает, и начинает нормальную взрослую жизнь с молодым человеком, которому про старого пердуна (точнее обоих, двух пердунов) знать не надо.

Кстати, любителей порнографии роман разочаровал и несомненно разочарует – всё-таки Набоков слишком мастер, и умеет играть на человеческой чувственности тонко, не сваливаясь в пошлость и грязь, а также в шаблоны.

В книге же даже само понятие – педофилия – не то, чтобы оправдывается, но подаётся так, что не кажется таким уж страшным грехом.

Да, говорит Гумберт, я растлитель, но это не растление, а растение, я ращу бедного одинокого ребёнка и хочу ему только добра.

Невольно вспоминается перестроечный анекдот – чем отличается педофил от педагога? – Педофил любит детей по-настоящему.

Не очень понятно, что двигало Набоковым, почему он решил написать столь провокационную работу – которую, тем не менее, читатели приняли. Со скандалом, но приняли. Единственное, о чём возник непримиримый спор критиков – кто кого совратил – юная Америка старую Европу или наоборот?

Столь же от души от Набокова достается и женщинам, особенно всем тем признакам, который нравятся мужикам – длинные загорелые ноги не более соблазнительны, чем ноги гнедой кобылы, полные (страстные и сочные) губы похожи на двух жирных слизней и так далее. Он превосходит сам себя в перечне издёвок, причём глумится, опять же, на своём уровне – то есть очень стильно и высокохудожественно.

Кстати, определённый комфорт в своей жизни сам Набоков получил лишь когда, будучи полным подкаблучником, нашёл себе работу в женском колледже, преподавая нимфеткам литературу.

Преподавал с большим знанием дела, не скупясь, думается мне, на дополнительные занятия – но являясь при этом всё-таки эфебофилом, то есть носителем самого распространённого и относительно невинного отклонения.

Конечно, любой настоящий педофил узнает в Гумберте себя. Пусть по жизни преступник – кривоногий косноязычный урод, у которого изо рта воняет прогнившим нутром, себя, облагороженного, со сложным внутренним миром он узнает всё равно – настолько всё тонко подано в книге.

Были случаи, когда пойманные педофилы ссылались на «Лолиту» в качестве оправдания – то, что герой книги был на грани суицида и практически привёл его в исполнении после того, как девчонка отчима бросила, польстившись славой драматурга, их не смущает.

Так же не смущает, что на счету реальных педофилов, как правило, не одна попытка совращения (в книге только одна, хотя мечты, конечно, о целом выводке Лолит). У них появился герой, кумир, маяк, пример для подражания.

После той же «Бедной Лизы» девушки начали массово топиться, пока на берегах прудов не установили глумливые таблички. (Утопла Лиза здесь, Эрастова невеста. Топитесь, барышни, в пруду довольно места)

После страданий Вертера происходило нечто похожее, разве что без прудов и девушек. И у «Лолиты» тоже нашёлся контингент своеобразных подражателей.

Вот кого в книге нет – так это отца. Вроде был какой-то, смутно упоминаемый, оставивший дом и пассивный доход Гейзихе – скучной шаблонной американской даме, которая вела с дочкой подколодную войну за брутального постояльца.

Да, Гумберт обладал (по книжке) кинематографической внешностью и постоянно отражал атаки унылых взрослых женщин.

Именно отцы поставляют педофилам девочек – потому что любая из них ищет во взрослом мужчине отца. И, бывает, что находит. Причём не надо думать, что «нимфетки» обязательно являются пострадавшей стороной – обычно именно они в возрасте, когда бушующие гормоны и нехватка мозгов (ну и борьба с матерью, конечно) плюс неудержимое стремление познать все запретные взрослые радости сами провоцируют слабохарактерных мужчин, делая это целеустремлённо, изобретательно и настойчиво. С мужичков же при всём том ответственность ни в коем разе не снимается, и виноваты они в происшедшем так же, как и отцы.

Старые козлы рискуют свободой, здоровьем и жизнью для того, чтобы дать сумасбродным девчонкам то, что должен был дать родитель. И даже в самом удачном случае, когда девочка получает то, что хочет получить – внимание, заботу, поддержку, жизненный бережный опыт – старый козёл всё равно остаётся именно что старым козлом, но никак не папой. Причём старым козлом отпущения – поскольку закону наплевать равным образом на пьяных, тупых, ленивых, бросивших семью папаш, на гормональное помрачение, на слепящее счастье и взрослую заботу очередного попавшего под юные чары растлителя.

Беда в том, что пока существуют свиньи – папаши, бросающие дочерей (или номинально существующие, но обращающие внимания на дочек меньше, чем на хомячка или новую кухню) – этот круг не прервётся. Брошенные девочки будут искать взрослых мужчин, изображая при этом взрослых женщин, мужчины будут ходить по лезвию, зная, что в любом случае останутся в проигрыше – даже чудом избежав тюрьмы. А девочки перешагнут своё подростковое приключение и в будущей жизни даже не вспомнят ни о каких боготворящих их Гумбертах.