Окончание. Начало в №146

 

СТУДИЯ. ПРЯМОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ. ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

           
– О-о-о! – протяжно стонет ведущая. – О, да-да-да! – Она вся изгибается и страстно оглаживает руками своё стройное, тренированное тело. – Случилось непоправимое: отчаянный, фартовый парень, везунчик Гир де Бир – он больше не с нами. Ах, нет-нет-нет! Скажите, что это неправда! Не хочу, отказываюсь этому верить. Ещё! Ещё! Покажите нам ещё разок, как безжалостный пламень ужасной рыфры пожирает последнего игрока-участника. О-о! А-а-а!! О-о-о-о-о!!! Какая жуткая и наверняка болезненная смерть! Бедняжка Гир. А ведь он казался таким ловким, таким неуязвимым. И я так рассчитывала – да что там! – была абсолютно уверена, что он таки вырвется из огненной стихии Шартамахума. И проникнет в Великую Топь Ганникса. И даже (почему нет?) ступит на землю Финального Острова. В глубине души я надеялась, что именно он, Гир де Бир, станет тем долгожданным героем, который пройдёт все Пять Стихий Шаданакара. Я искренне хотела, нет – страстно желала, чтобы он стал тем, кому суждено одолеть хранителя Большого куша – демона-уицраора, и завладеть, наконец, иридиевой пайзцой. Увы! – Ведущая всхлипывает; зрители видят, как по её золотой полумаске одна за другой скатываются две сверкающие слезинки. – Увы и ещё раз увы. Чуда не случилось. Удача отвернулась от нашего фаворита. Какая потеря! Какое несчастье! Какое горе… – Женщина вдруг замолкает и как бы с некоторым удивлением озирается по сторонам. – Впрочем, что это я раскудахталась? Точно плакальщица на похоронах халифатского улема. Ведь нет худа без добра. Не повезло де Биру – повезёт вам! Верно я говорю? – Она прикладывает ладонь к уху. – Не слышу вас! Ага, вот, теперь слышу. Итак… – Ведущая делает глубокий вдох и пронзительно кричит: – Йе-ехуу!!! Дерзайте, терафозцы!! Кто на новенького?! Большой куш – заветные сто триллионов чмоков – по-прежнему ожидает своего хозяина!!!

Раздаётся низкий вой, за которым следует пулемётная очередь оглушительных хлопков. Ведущая скрывается в разноцветных вспышках фейерверка. Ей на смену из дыма и пламени выскакивает Майкл Кускофф. Он выглядит приятно оживлённым, однако при этом слегка суетлив, словно человек только что переживший сильное душевное потрясение. Тем не менее, голос его, как и всегда, исполнен глубокой уверенности.

– Дорогие мои клиенты и клиентки! Как верно заметила наша бессменная фея, шоу должно продолжаться. Несмотря ни на что. Однако дело тут не в бизнесе. Во всяком случае, не в нём одном. Не секрет, что враждебные голоса, доносящиеся из миров, подвластных Вселенскому Халифату, вопят о безнравственности «Пяти Стихий». Дескать, люди в нашем шоу «гибнут за металл» и прочие банальные пошлости. Но хочу напомнить господам злопыхателям, всем этим постникам и ханжам, а заодно и сочувствующим им из числа клиентов (а есть и такие), одну простую, но при этом абсолютную истину: непререкаемой, базовой ценностью Терафозы и всего Медиа-содружества является что? – Он прикладывает ладонь к уху. – Не слышу! Правильно – свобода. Свобода и полная толерантность. И эти ценности – превыше всего. Даже морали. – Усмехается. – Как сказал один мудрец древности, мораль придумана, чтобы утешить людей незначительных. И вот ещё что. Шоу «Пять стихий», как и участие в нём – всё это результат свободного волеизъявления свободных клиентов Терафозы. Согласны? Снова не слышу вас! – Майкл Кускофф повторяет жест с ухом. – Вот так. Славно. Спасибо за поддержку! И потом, какова альтернатива нашему миропорядку? Что нам, так сказать, предлагается взамен? Возможно, что-нибудь интересненькое? Давайте-ка посмотрим…

Картинка студии сменяется кадрами, по всей видимости, заснятыми в одном из миров, подвластных Вселенскому Халифату. Сначала зрители видят гигантскую городскую площадь, сплошь покрытую задранными к небесам задами молящихся; площадь поистине огромна, границы её теряются в жарком пыльном мареве, задов – миллионы и миллионы; звуковым фоном всему этому служит тоскливое завывание муэдзина. Видеоряд опять меняется, и теперь взорам зрителей предстают бесконечные колонны марширующих фидаитов – чёрные колонны под чёрными знамёнами. «Аллаху акбар!», – через равные промежутки времени свирепо скандируют фидаиты, потрясая оружием.

Снова студия, снова Майкл Кускофф.

– Ну как вам, господа свободные клиенты? Понравилось? Не очень? Хе-хе. Мне, пожалуй, тоже. Да, да, вот так живут подданные Вселенского Халифата. А ещё вам следует знать вот что. Стоит какой планете попасть под железную пяту этой мрачной империи, как Высший Совет муфтиев моментально налагает полный запрет на все радости жизни, на любые желания, любые развлечения. Несчастные подданные Халифата лишены всего! Все праздники, всякое наслаждение, даже самое невинное – под запретом. Искусство – харам, литература, если это не толкование их Великой и Единственной Книги – харам, музыка – тоже харам! И разумеется никакого нейронета. Особую ненависть халифатских улемов вызывают зрелища, подобные нашему замечательному шоу. Поэтому миры, подвластные Халифату, пребывают в вечном мраке, в вечном унынии. А населяющие их люди – в постоянном треморе и мрачном напряжении. Даже сам облик их изменяется под влиянием чёрной заразы, которую халифские улемы именуют своим Учением. Посмотрите! – Снова идут картинки с планет Вселенского Халифата. – Лица их угрюмы, глаза опущены. А как иначе? Ведь единственной целью правоверного халифатчанина может быть только бессмысленная аскеза и всепоглощающая скука. Или вечный газават с Медиа-содружеством. Лишь в этом их смысл, в этом одном – смысл их бессмысленных и безрадостных жизней. Война до конца, до последнего неверного. Но это – для мужчин. Удел халифатских женщин ещё печальней: они не имеют права работать, не имеют права отдыхать, не могут даже выйти из дому без сопровождения мужчины – они не имеют права ни на что! Только рожать и воспитывать новых фидаитов для бесконечного газавата. Жалкие, бесправные свиноматки!

Майкл Кускофф переводит дух. В его руке появляется бокал с красным вином. Он делает большой глоток, закатывает глаза и блаженно причмокивает:

– М-м-м! «Шато ля Логотип» шестилетней выдержки от виноделов Логотипского побережья. Рекомендую. Это лучшее красное. Особенно подходит к мраморной говядине, которую каждый из вас легко приобретёт в сети маркетов «Жир-треск». Какое послевкусие, м-м-м! Да, и вот ещё что я хотел сказать вам напоследок, дорогие мои клиенты. Древняя мудрость гласит: стадо не без паршивой овцы. К чему это я? А вот к чему. Последнее время среди жителей Терафозы и клиентов других планет Медиа-содружества всё чаще стали раздаваться отдельные голоса, пеняющие нам, владельцам и устроителям шоу, а также правительствам Медиа-содружества, что, типа, мы ничего не предпринимаем перед лицом растущей внешней угрозы. Дескать, одна за другой планеты нашего Содружества подпадают под власть Вселенского Халифата, а мы-де, как страусы, прячем головы в песок. И даже напротив. Дескать, политика наших властей в целом, и наше шоу в частности, расслабляюще, едва ли не разлагающе действуют на умы и сердца свободных клиентов. Они призывают нас к дисциплине и мобилизации, к бдительности и – о, боги! – к самоограничению. М-да… Так вот что я вам отвечу, господа паникёры: по мне, так самой эффективной преградой на пути халифатской экспансии служит неизменность нашего образа жизни. Изменив его, нарушив эту стабилизирующую неизменность, мы как раз и сыграем на руку идеологам Вселенского Халифата. Я, Майкл Кускофф, с полной ответственностью заявляю: лучший ответ на любые поползновения халифатских эмиссаров и агитаторов – это шоу «Пять стихий Шаданакара». Да, да и ещё раз да! Поэтому, смотрите нас! Оставайтесь с нами! Участвуйте в нашем…

Кускофф замолкает на полуслове, прикладывает указательный палец к уху и склоняет голову набок.

– Что? То есть, как выжил? Разве такое возможно?! Мы же все видели… Что-что?! Уже в Дуггуре? Не может быть… Но это просто… просто невероятно. Это невозможно, говорю вам, рыфра вас всех забери!!! Реклама! Реклама! Извините, мы вынуждены прерваться на рекламу.

 

 

STAGNUM. INTIUM
                       
Сначала он ничего не видел. Абсолютно ничего – ни малейших проблесков света, никаких намёков на краски. Он очнулся слепым и, кажется, бестелесным. Его наполняла и окружала сплошная тьма, без полутонов или оттенков. После множества ярких, сверкающих всеми возможными цветами видений, непередаваемо жутких и в то же время прекрасных, которые, впрочем, почти невозможно было ни вспомнить, ни связно пересказать, такая темнота действовала даже успокаивающе. Ему смутно грезилось, будто предшествовавшие ей увлекательные кошмары длились целые века, бесчисленное количество раз успел он умереть и воскреснуть, обрести и потерять тысячи жизней, прежде чем фантазмы, так долго и упорно искушавшие его разум, иссякли и сознание погрузилось, наконец, в эту спасительная черноту... Но постепенно мрак, заполняющий всё его существо, начинал отступать и рассеиваться. Зрение возвращалось к нему. Вместе со зрением он обрёл и тело. Правда пошевелиться он пока не мог, хотя и пытался, старательно напрягая мышцы, тараща глаза и двигая бровями. Он лишь чувствовал, что лежит навзничь на чём-то мягком и прохладном. Над ним – неясно, низко или высоко – распростёрлась некая субстанция, расстилалось нечто тёмное с неоднородным синеватым отливом, что-то утыканное разновеликими, но, в массе своей, мелкими мерцающими точками; больше всего это походило на дырявый полог, сквозь который пробиваются слабые лучики солнца… Через некоторое время он уже мог двигать пальцами рук, даже сумел сжать их в кулаки, хотя это и потребовало значительного напряжения воли. Всецело занятый такими физическими манипуляциями и наблюдениями он далеко не сразу осознал, что совершенно не помнит, кто он такой. Когда же эта простая и очевидная мысль пришла ему в голову, он почувствовал страх, его едва не охватила паника. Но он быстро взял себя в руки, обуздал не в меру разыгравшееся воображение и занялся скрупулёзным самоанализом. Кто же он? Где находится? Что произошло? Нужные ответы не всплывали в памяти. Точнее, там теснились тысячи взаимоисключающих ответов. Какой из них верный, он не знал... Напрасно он сосредоточивался, очищал сознание от лишних образов или пытался обнаружить в их беспорядочно-калейдоскопическом мельтешении хоть какие-то ассоциации, малейшие намёки, способные стимулировать возвращение личностной памяти, – никакого результата. Напрасно старался воскресить в себе хотя бы тени имён и событий, отпечатки зрительных или эмоциональных переживаний, могущих натолкнуть на верный след, – таковых неизменно оказывалось слишком, чересчур много... Мутная волна злости опять накатила на него, багровым туманом затопила разум; в бессильной ярости скрипнул он зубами, вскинул кулаки и тут же понял, что в состоянии свободно двигать руками, ногами и корпусом. Вероятно, чрезмерные психические усилия ускорили процесс репродукции двигательных рефлексов. Он медленно приподнялся и сел. Взмахнул руками, согнул ноги в коленях. Замечательно. Тело полностью подчинялось. Только теперь этого ему было уже мало. И даже не удовлетворяло ни в малой степени... Как его имя? Множество, настоящий легион имён промаршировал перед его внутренним взором. Что это за место? Картины бесчисленного количества миров, обжитых его кошмарными двойниками, вновь замелькали в мозгу, увлекая в дурную бесконечность... Он облизал потрескавшиеся губы, набрал в грудь воздуха и попытался крикнуть. Лишь хриплый стон сорвался с губ. Но – о, чудо! – этого оказалось достаточно. Он с несказанным облегчением узнал собственный голос. Узнал и вспомнил, кто он такой. Вспомнил и всё остальное. Знание пришло внезапной вспышкой озарения. Всё сразу и целиком.
Непроглядно-чёрный, пронизанный частыми светящимися дырками полог обернулся небом и стал наливаться мутноватой ещё голубизной. Тотчас, так, словно кто-то вдруг со всей дури врубил на полную мощь гидрокалорифер, пахнуло жаркой сыростью – зародышем тяжёлого влажного зноя, и дуггурские джунгли возникли перед глазами де Бира тоже разом и как бы из ничего – необъятные, однообразно пёстрые, дышащие мириадами диких звуков и ещё более диких запахов. Этажи чудовищной растительности громоздились друг над другом, вырастали один из другого, нависали плотными бесформенными каскадами, закручивались причудливыми тысячекрышными пагодами, глянцевито поблёскивали восковой зеленью в лучах восходящего светила; плотная колоннада могучих стволов поддерживала их снизу и сама, в свою очередь, крепилась густыми переплетениями лиан, контрфорсами кустарников и частоколами высоких грубостебельных злаков.
Немедленно стало трудно дышать.
Де Бир поднялся, некоторое время старательно разминал затёкшие члены, произвёл несколько наклонов и приседаний, понял, что чувствует себя на удивление хорошо – последствия недавнего (или всё-таки давнего?) визита в гнездилище огненных стихиалей чудесным образом исчезли, – потом занялся осмотром снаряжения.
Собственно, снаряжением это можно было назвать с большой натяжкой: в траве, рядом с тем местом, где он только что лежал, валялись брезентовые штаны, такая же роба, грубые башмаки, оплетённая металлическая фляга с водой, вместимостью пинты в полторы, брикет прессованного пеммикана в фольге, пробковый шлем с противомоскитной сеткой, да мачете с грубой деревянной рукояткой и без ножен; широкое лезвие его было иззубрено и покрыто пятнами ржавчины.
Гир де Бир усмехнулся, – впечатляющий набор! В самый раз для покорения дебрей Дуггура. Одевшись и сунув плитку пеммикана в задний карман брезентовых штанов, он прицепил флягу на поясной ремень, за него же заткнул мачете, потом примерил пробковый шлем. Шлем оказался великоват, и де Бир вынужден был набить его жёсткой сухой травой; сетку опускать не стал – во-первых, надобности в ней покуда не имелось, а во-вторых, она была слишком частой и затрудняла видимость.
Прежде, чем отправляться в путь, де Бир поднёс к лицу правую руку и слегка потёр друг о друга пальцы; немедленно по всей кисти распространилось тепло, приятное покалывание и довольно ощутимое жжение. Словно он окунул руку в горячую воду. Де Бир удовлетворённо хмыкнул, но продолжать эксперимент не стал, – устроители Игры не должны ничего заподозрить; Дар Рыфры стоит до поры до времени сохранить в тайне.
Как только открытое пространство осталось позади, он последний раз взглянул на солнце, взмахнул на пробу мачете, проверяя, плотно ли клинок сидит в рукояти, хорошо ли уравновешен, пожал плечами и решительно вступил под сумрачную сень вечнозелёных реликтовых великанов.
Живая стена джунглей поглотила де Бира и сомкнулась за его спиной.
Неполных двое суток предстояло ему продираться сквозь эту непролазную, сочащуюся водой и ядом чащобу. По крайней мере, он рассчитывал именно на такой срок. Точных расстояний и, соответственно, времени, которое потребуется на их преодоление, не знал никто. По его сведениям, до прибрежных мангровых зарослей было не более десяти – двенадцати миль. А дальше... Дальше загадывать не имело смысла. Сначала надо попытаться оставить за спиной хотя бы часть пути. Считалось, что до сей поры никому, ни единому человеку не посчастливилось пройти больше мили. Ибо стихиали Дуггура – хищные эгрегоры и жадные до человечьей крови игвы не оставляли добыче шансов на спасение. Ходили, впрочем, смутные слухи, будто великий исследователь-визионер Дан анд Веер, прежде чем сгинуть как раз в здешних местах, сумел-таки добраться чуть не до границ самой Топи. Где, вероятно, и стал поживой для прожорливых волгр.
Но не одни только бесчисленные плотоядные и кровососущие твари подстерегали неосторожного путника под пологом этого леса. Сама здешняя флора, сами деревья и растения представляли немалую опасность: толстые кишки лиан-зоофагов неожиданно сжимались, свиваясь в замысловатые петли, и норовили расплющить, удушить жертву в своих объятиях; листья всех форм и расцветок, ощерившиеся зазубренными ядовитыми колючками, тянулись к нему с вожделением серийных маньяков; плотный на вид дёрн мог в любой момент расступиться под ногами, увлекая человека в чёрные провалы бездонных водяных ловушек; чудесные нежные цветы источали зловонные миазмы, способные помрачить рассудок и вызвать настолько жуткие галлюцинации, что несчастный начинал в ужасе метаться по лабиринту из неохватных древесных колонн, метаться до тех пор, покуда взбесившееся воображение не загоняло его в какую-нибудь гибельную ловушку или берлогу, туда, где тухли и разлагались останки прошлых незваных пришельцев...
Де Бир двигался на юг. Хотя направление принципиального значения не имело – все пути в Дуггуре вели к Топи. Но инстинкт подсказывал ему, что южный путь предпочтительнее. Почему, он объяснить не мог, да и не пытался – инстинкту следует доверять, вот и всё.
За первый час он успел углубиться в дебри девственного леса не более чем на полмили. Идти было нелегко, каждый шаг давался с трудом: мало того, что ярд за ярдом приходилось брать с боем, прорубать мачете, так ещё и ноги путались в густом сплетении жирного травостоя; стебли и листья большинства злаков имели железы, выделяющие масло с резким своеобразным запахом, так что очень скоро вся – и без того успевшая отсыреть – одежда де Бира буквально пропиталась вонючими маслянистыми выделениями. И это несмотря на то, что грубая прорезиненная ткань её, казалось бы, как раз и предназначалась для отторжения любой влаги.
Очень досаждали муравьи. Древоточцы, слепачи, жнецы, пёсьи, фараоновы, чёрные, рыжие, белые, красные... Мелкие – едва различимые, и крупные – величиной с палец... Этих гадов водилось тут огромное количество, самых различных мастей, размеров, статей и окраски. Они в изобилии населяли все уровни леса, сновали по стволам, листве и соцветиям, постоянно сыпались с лиан, пробирались за шиворот, заползали в рукава и штанины, немедленно принимаясь кусать и жалить, вызывая то продирающую до костей боль, то нестерпимый зуд. Словом, отравляли жизнь, как могли. Поделать с ними ничего было нельзя. Запах пота манил проклятых тварей как цветочный нектар пчёл.
Деревья и кусты сплошь оплетали лианы, покрывали безобразно разросшиеся колонии эпифитов. Даже для вооруженного мачете человека эти упругие тенёта создавали преграду почти непреодолимую. Длинные косматые бороды висячих лишайников, целые коралловые атоллы разных бромелий, колючая бахрома рипсалиса, воздушные корни-пневматофоры как могли сопротивлялись напору де Бира. Липкая паутина лезла в нос и глаза; вскоре появились и москиты...
Он продолжал идти вперёд. Сквозь всё это цветное безумие.
Несколько раз, когда на пути его вставали совсем уж непроходимые гилеевые заросли, де Биру приходилось сворачивать, выискивать и прорубать обходные пути.
Уже дважды де Бир натыкался на купы плотоядных зооморфов. К счастью, он вовремя заметил перистальтические сокращения, омерзительную дрожь вожделения их чешуйчатых щупалец и сумел избежать роковых объятий.
Де Бир удвоил усилия, с яростью врубаясь в зелёную стену, мощными ударами рассекая лианы полуфутовой толщины.
Странно, но ни одной бродячей хищной твари ему пока не встретилось. По крайней мере, крупной. Возможно, в этой путанице ветвей, лиан и листьев таковые и не водились; свободно передвигаться здесь могли разве что змеи да крысы. То и дело попадались гигантские многоножки-сколопендры, двухголовые амфисбены, оставляющие за собой длинный дымящийся след хелидры, свирепые дипсады и гребёнчатые престеры, те самые, чей укус заставляет жертву раздуваться, превращаясь в бесформенный ком плоти. Но на этих обитателей нижних ярусов он не обращал особого внимания. Все они были ядовиты, многие – смертельно, но сейчас, днём, не слишком активны, а потому не опасны. Правда, де Бир не сомневался, что за ним скрытно наблюдают. И не только Устроители Игры. Он, можно сказать, всей кожей ощущал постоянную слежку. Чей-то внимательный и злобный взгляд всё время упирался ему в спину. Словно некий холодный, чуждый каким бы то ни было человеческим чувствам и эмоциям разум стремился проникнуть, внедриться в его сознание. Периодами это отзывалось приступами тупой боли в голове, иногда заставляло идти туда, куда не следовало, пару раз он даже вздрагивал от неожиданности, когда вдруг понимал, что в этот самый момент кто-то с явной брезгливостью норовит покопаться в его мозгах... Напрягая зрение, – слух тут помочь не мог, его окружала настоящая какофония звуков, – он пытался разглядеть своего врага в редких просветах между деревьями. Тщетно. Но чувство, что он, Гир де Бир, дичь, а где-то неподалёку бродит безжалостный, осторожный и очень умный охотник, не оставляло.
Вскоре характер почвы изменился. Дёрн пружинил под ногами из-за обилия мхов и риниофитов, на пути всё чаще стали попадаться озерца открытой воды. Чёрные, с радужными пятнами и разводами, будто нефтяные лужи. Их становилось всё больше; на чёрной глади плавали крупные бледные цветы со странным, тревожным ароматом. Деревья тоже, казалось, увеличились в размерах. Вокруг рос древовидный папоротник невероятной высоты; его огромные разлапистые вайи шелестели в верхних ярусах, образуя плотный зелёный купол, и простирались над самой водой. Гигантские хвощи-каламиты и похожие на мохнатые колонны лепидодендоры опасно щерились во все стороны длинными, смахивающими на шила листьями... И эта влажная духота. Затхлый, до предела насыщенный мутной моросью и запахами гниения воздух... Кажется, в пылающей душегубке Гашшарва и то дышать было куда легче. Но продвигаться вперёд стало чуть проще – лианы отчего-то не жаловали этот вид растительности.
Правда, видимость всё равно ограничивалась несколькими ярдами – часто растущие стволы сильно сужали поле зрения, да и нависающий сверху непроницаемый шатёр ветвей и листвы не способствовал свободному проникновению солнечных лучей.
Де Бир срезал побег похожего на бамбук растения и теперь время от времени тыкал им впереди себя, проверяя надёжность почвы; сверзиться в какую-нибудь скрытую под слоем сфагнума яму у него не было ни малейшего желания. Кроме того, хорошо заострённая палка могла в случае чего послужить копьём или, по крайней мере, средством устрашения.
Ещё через несколько миль ковёр из буро-зелёных мхов стал плотнее, выше и гуще; поверхность земли полностью скрылась под ним; при каждом шаге ноги утопали чуть не до середины голеней. Появились какие-то нелепые образования вроде грибов – с толстыми ноздреватыми клубнями у основания и широкими шляпками грязно-розового цвета; шляпки шевелились и подрагивали самым неприятным образом; по их выпуклой, поблёскивающей тусклым глянцем поверхности ползали не менее отвратительного вида насекомые – с устрашающими жвалами и клешнями. Де Бир тронул один из таких грибов концом импровизированного копья, и тот немедленно лопнул, буквально взорвался с громким хлопком; мириады спор взметнулись в воздух и повисли над землёй облаком серого дыма; вокруг распространился резкий запах падали. Де Бир задержал дыхание и поспешил обойти колонию странных порождений Дуггура. Тем более что над ней взвились и принялись с недоброжелательным жужжанием нарезать круги сотни тех самых жутковатых насекомых, которые копошились до сего момента на мясистых грибных шляпках.   
Между тем день перевалил на вторую половину. Близился вечер. Под многоярусными кронами лесных великанов и без того царил мутный зелёный полумрак, а теперь стало просто ничего не видно. Какие-то тени, абрисы и смутные силуэты. Гир де Бир остановился, закрыл глаза, приспосабливая зрение к почти полному отсутствию света. На какое-то время это ему удалось, помогла былая охотничья сноровка, но очень скоро всё равно пришлось остановиться. Пора делать привал. Идти в такой темноте дальше было бы равносильно самоубийству.
Правильную стоянку разбивать он не намеревался. Да это было и невозможно. Де Бир подыскал подходящее развесистое дерево – настоящего лесного гиганта с зонтичной кроной и странными досковидными рёбрами на высоких поверхностных корнях; рёбра выступали на восемь-десять футов, образуя с осью неохватного ствола острые углы и представляя, таким образом, готовые стены для временного жилища. Оставалось лишь покрыть их крышей. Де Бир нарубил с других, росших поблизости деревьев охапку широких перистых листьев и тщательно замаскировал ими вход в самую глубокую из естественных нищ; получилось вполне приемлемое убежище.
Только теперь он заметил, что, помимо золотисто-жёлтых цветов, собранных в крупные густые метёлки, крону облюбованного им дерева усыпает множество похожих на большие каштаны плодов с частыми колючками. Но де Бир не чувствовал никакой исходящей от них опасности; напротив, вид и запах этих плодов казались ему приятными. Обычно же он никогда не ошибался в подобных вещах, нюх на яды был у него просто поразительный. Де Бир сорвал один из колючих «каштанов», рассёк мачете и втянул носом терпкий пряный аромат, потом лизнул желеобразную мякоть и замер, прислушиваясь к возникшим ощущениям. Да, без сомнения, плоды съедобны. Ну что ж, полезное дополнение к скудному рациону из воды и пеммикана.
Прежде чем расположиться на ночлег, де Бир тщательно натёр открытые участки тела соком из кожуры съеденных плодов. Одежда и без того пропиталась всевозможными растительными выделениями, но лишняя предосторожность не помешает. Возможно, так таящиеся в ночи твари не смогут его учуять. Кроме того, он обратил внимание, что вездесущие муравьи по какой-то причине избегают как раз этих самых, приглянувшихся ему плодов с терпкой мякотью.
Де Бир забрался в убежище и постарался устроиться поудобнее; в ветвях и листве, закрывающих лаз, он оставил пару небольших отверстий, чтобы иметь возможность видеть подходы к дереву; самодельное копьё положил рядом, а мачете устроил на коленях, однако из рук не выпустил.
Странно, но ощущение наблюдающего за ним неусыпного ока притупилось. Де Бир полагал, что к ночи, когда активизируются все возможные силы зла, и слежка станет ещё более заметной. Ничего подобного. Это обстоятельство, вместо того, чтобы обрадовать, отчего-то наполняло его смутной тревогой. Затаившийся противник гораздо опаснее явного. Но не только такие очевидные соображения заставляли де Бира беспокоиться. Опустившаяся на сельву Дуггура ночь вообще не казалась обычной. Поразительная тишина объяла окружающие его девственные заросли. Смолкли голоса мелких животных, пернатые прекратили свои бесконечные переклички; казалось, замерли даже шорохи насекомых.
Несмотря на тревогу, он начал было засыпать, – сказывалась накопившаяся за день усталость, – когда тишину джунглей внезапно разорвал оглушительный утробный рёв. Низкие звуки его ещё не успели раствориться в воздухе, как ему ответил другой, на этот раз – гораздо ближе, чем предыдущий. Тональность второго вопля была иная, более высокая – его издавало существо явно не того же самого вида. Но, главное, оно находилось где-то совсем рядом, судя по всему, слева и позади от укрытия.
Де Бир осторожно поднял и выставил перед собой копьё, в правой руке он продолжал сжимать мачете. Прошло несколько минут – новых воплей не последовало. Может, и на сей раз пронесёт? Бесшумно подавшись вперёд, он ещё пристальнее вгляделся во мрак, царивший за защитным пологом из зелени. Никаких признаков движения. Хотя незадолго перед тем вышла луна, в лесу не стало светлее. Но тени и контуры ближайших деревьев он видел отчётливо.
Едва он подумал, что опасность миновала, как громкий треск в ближайших зарослях убедил его в обратном. Нечто огромное ломилось, не разбирая дороги, через сельву. Пёрло, сокрушая на своем пути деревья и подминая кустарники. Прямиком сюда, к его потаённому укрывищу. Земля содрогалась, стонала под чудовищно тяжёлой поступью.
Де Бир закрыл глаза. Он попытался освободиться от всех мыслей, очистить сознание, слиться в единое целое с джунглями. Попробовал представить себя одним из бездушных созданий Дуггура, неотъемлемой частью его извращённого организма...
Шум продолжался и нарастал. Кроме хруста и треска стали слышны мощные взрыкивания, хриплое натужное дыхание; повеяло животным смрадом. Что-то неведомое надвигалось на него. Беспощадное, свирепое, неимоверно кровожадное и абсолютно бесформенное. Воплощённый ужас.
Де Бир не шевелился. Он выжидал.
Через мгновение оно появилось. Выползло словно туманная гора. Непередаваемо жуткое и немыслимо безобразное. Волна древней ненависти и самой лютой злобы катилась перед этим порождением проклятого семени Гагтунгра. Густое облако гнуса висело над безразмерной тушей, скрадывая её очертания. Без сомнения, это была игва – одна из древних владычиц Дуггура. Существо, не имеющее демонической природы, не смогло бы учуять его запах. Среди здешних обитателей, только игвы да эгрегоры восполняли убыль жизненных сил гаввахом – тонкоматериальными эманациями страха и страдания. А ведь всякая особь, наделённая хотя бы зачатками разума, в обилии выделяет подобные эманации. Как при жизни, так и в нисходящем посмертии...
Де Бир представил, что сознание его пусто, словно гнилой орех, как просветлённый интеллект последователя Шакьямуни, точно разжиженные мозги воинственно-покорного адепта величайшего из Хашимидов или опростившийся дух исихаста-омфалопсихия. Мысли его стали мыслями тростника, лишь слегка колеблемого лёгким ветерком. Чувства его стали чувствами ночного мотылька-бражника, озабоченного исключительно процессами перекрёстного опыления, вольным порханием с тычинок на пестики. А эмоции уподобились переживаниям лещинного скрытоглава, занятого вдумчивым перевариванием полынного жмыха.
Казалось, усилия не пропали даром – игва приостановилась, будто споткнувшись о невидимую преграду или потеряв сигнальные ориентиры, потом и вовсе замерла. Ярдах в сорока от затаившейся жертвы. Некоторое время она стояла, шумно принюхиваясь и поводя из стороны в сторону жутким подобием угловатой башки. Де Бир с облегчением выдохнул – это было ошибкой – чудовище тут же сорвалось с места и ринулось к его укрытию...
...Земля вскипела, вспучилась приливной волной под мощными ударами всех ста сорока восьми конечностей монстра. Настоящая лавина из комьев почвы и остатков растоптанных растений взвилась в воздух и обрушилась вниз, сметая хрупкое лиственное ограждение убежища. Та же лавина наполовину погребла под собой вход в него. Но де Бир не надеялся, что куча земли поможет скрыть его местонахождение или, тем более, сколько-нибудь задержит игву. Он с чувством, близким к отчаянию, огляделся по сторонам. Бежать было некуда. Да и бессмысленно.
Впрочем, охватившее его отчаяние не имело ничего общего со страхом. Просто де Бир был разгневан. Так нелепо попасться! Настолько утратить бдительность!.. Он продолжал крепить ментальные барьеры вокруг своего сознания, не переставая лихорадочно размышлять. Как поступить? Использовать Дар Рыфры? Об этом не могло быть и речи. Тогда миссию можно считать проваленной – он не сможет ничего, абсолютно ничего противопоставить всеобъемлющей мощи уицраора Терафозы. Тогда что же? Неужто он проделал весь этот долгий путь, одолел бесчисленные опасности большинства изнаночных миров Шаданакара для того только, чтобы вот так вот бездарно сгинуть в пасти одной из низших стихиалей Дуггура? Быть пожранным отвратительной бессмысленной тварью? Ну уж нет! Де Бир быстро подавил мгновенный прилив ярости и заставил себя успокоиться. Сейчас не время сетовать на собственную неосторожность. Выход должен быть. Выход есть всегда.
В этот самый момент земляной вал осыпался и в открывшемся проёме показалась шишковатая, вся в роговых, непрерывно пульсирующих наростах морда и устрашающая пасть со здоровенными как бивни клыками; выпученные, смыкающиеся на темени диски глаз мерцали завораживающими бликами; голубые и зелёные искры пробегали по ним, точно электрические разряды в неисправном фотонно-магнитном генераторе.
Де Бир оцепенел. Он не обращал внимания на тягучие сопли ядовитой слюны, висящие на нижней, угрожающе выпяченной челюсти монстра; не чувствовал густой вони напоенного трупным смрадом дыхания. Он видел перед собой только глаза. Громадные опалесцирующие глаза чудовищной стихиали. И ему казалось, будто все тысячи шестигранных омматидий этих фасеточных зенок уставились прямо на него.
На самом деле, игва пока его не видела. Чуяла, конечно. Не могла не чуять. Но не видела. Впрочем, это вопрос времени, всего нескольких коротких минут. Де Бир физически ощущал, как один за другим рушатся, обращаются в ничто защитные барьеры и крепы его разума. Ещё немного и всему конец. Он вжался в шершавый древесный ствол, в последний раз пытаясь прикинуться мельчайшим из убогих автохтонных детищ дуггурской сельвы, всего лишь ничтожным узелком на нитях её гигантской мицелиевой паутины, плотью от плоти здешнего видового многообразия...

Смахивающие на перевёрнутые параболические антенны буркалы не переставая шарили по оборонительным бастионам ментального поля де Бира, прощупывали фортификационный периметр вокруг скопления нервных клеток его серого вещества, выискивали и находили бреши во фланках, эскарпах и равелинах, охраняющих заповедные владения его сознания. Рассеянный, несфокусированный взгляд гнусной твари обладал странной силой: де Биру чудилось, будто диковинная помпа выкачивает из него жизненные силы; представлялось, как некий прожорливый гурман с наслаждением высасывает его волю к сопротивлению, поглощает, словно икру из несчастного беспомощного спамуса. Это даже не походило на грубое вторжение, мгновенный взлом разума чуждой ему, инородной силой. Совсем нет. Скорее, создавалось устойчивое и вполне определённое впечатление, будто кто-то на редкость благожелательный и добродушны