Зуб мудрости

6

835 просмотров, кто смотрел, кто голосовал

ЖУРНАЛ: № 166 (февраль 2023)

РУБРИКА: Проза

АВТОР: Валеев Марат Хасанович

 
1636510898_70-flomaster-club-p-khirurg-illyustratsiya-krasivie-risunki-94.jpg

Как-то прочитал на сайте «Комсомолки» описание одной из читательниц своей истории избавления от зубов мудрости. Ей их вырвали сразу три, под общим наркозом, так что она ничего и не почувствовала. А все её переживания сводились к ощущениям «отходняка» после наркоза. Господи, да это ж детский сад! Давайте-ка вот я расскажу, как надо мной издевался этот, будь он проклят, зуб мудрости. Как известно, они у человека вырастают самыми последними, когда зубов уже полон рот, и на самом деле являются и самыми бесполезными, и их удаляют из-за причиняемых хозяину неудобств, преимущественно болезненных.

Они начинают прорастать, когда десна у человека уже стала прочной, и потому прорезываются с причинением большой боли. Самое удивительное, два верхних зуба мудрости у меня проявились практически незаметно, но их всё равно пришлось очень скоро удалять – они проросли как-то криво и царапали щёку изнутри. А вот третий зуб, он был у меня слева, сразу заявил о себе сильной болью в десне, когда стал выкарабкиваться наружу. Мне бы нет, сразу пойти к стоматологу, тем более что я к тому времени уже жил и работал в райцентре, но я всё тянул. То надо было срочно в командировку уехать на пару-тройку дней, то стоматолога не было, то он появился, но очередь к нему образовалась большая.

Опухоль же с левой стороны лица между тем всё увеличивалась, жевать было всё труднее, и в один прекрасный день челюсти мои сомкнулись совсем. Есть я уже мог только всё жидкое: кашку, суповую юшку, чай, водку (последнюю в целях обезболивания и как снотворное). Когда же я попал наконец к зубному врачу, тот только глянул на мою перекосившуюся физиономию и сказал, что пока опухоль не спадёт, ни о каком хирургическом вмешательстве и речи быть не может. А как её согнать? Врач посоветовал полоскать рот содовым раствором и привязывать к щеке чулок с горячей солью.
И полоскал, и привязывал. Но щека распухала всё больше, а боль становилась невыносимой, я не мог спать из-за неё, бесился, не помогала уже и водка. Жена крутилась рядом, сочувствовала, пыталась чем-то помочь, но что она могла? А тут я ещё вспомнил мамин рассказ, как у них в деревне умер какой-то уважаемый мужик вот от такой зубной напасти: пошло заражение, и он скончался в страшных муках. Короче, перетрухнул я основательно.


На работу с такой рожей и таким настроением уже не ходил почти неделю, но это был не прогул, а шеф разрешил мне отлежаться. Но когда он сам пришёл меня проведать и увидел, в каком я состоянии, то пришёл в ужас и сказал, чтобы я приготовился завтра поехать с ним в областной центр. У него, сказал он, были дела в Полиграфиздате, и пока он там будет их устраивать, мне следовало попасть на приём к его знакомому стоматологу, выдрать этот терроризирующий меня зуб мудрости и ждать там же, пока он за мной заедет на обратном пути.

На тот случай, если и областные зубники не смогут забраться ко мне в намертво захлопнувшуюся пасть, я был в душе уже согласен и на то, чтобы они пробрались к этому проклятому зубу не через рот, а через разрез в щеке! Ну вот, шеф подвёз меня к этой стоматологической поликлинике. Я, кажется, или сам записался в регистратуре, или шеф меня записал, я уже плохо помню тот момент. И я уселся ждать под каким-то пыльным фикусом, пока меня вызовут. Тут работал целый конвейер: в одном кабинете жужжали бормашины, в другом охали те, кому выдирали зубы, под дверью третьего тоже сидели пациенты, но внутри было тихо. Может, там уже новые зубы примеряли и выдавали?
Как обычно бывает, от долгого ожидания и от страха перед предстоящей экзекуцией (это если возьмут с такенной-то опухолью, когда даже глаз заплыл), зуб у меня перестал болеть. И уже закрадывалась трусливая и предательская мыслишка: а не свалить ли мне отсюда и лучше где-нибудь в скверике пивка попить бутылочного, пока шеф за мной заедет. Но я опять вспомнил про того нечастного мужика, скончавшегося в чудовищных судорогах всего лишь из-за больного зуба, и решил таки довести дело до конца.


И вот медсестра вышла из кабинета, в котором время от времени орали пациенты (а тогда, в 70-х, орали на приёмах даже у областных стоматологов), и назвала мою фамилию. Я зашёл, стараясь прямо держать подгибающиеся ноги. И, к ужасу своему, обнаружил, что врач – женщина! Правда, мне к моим 25 годам зубы ещё ни разу не дёргали, но по рассказам прошедших эту садистскую операцию, я знал, что рвут зубы обычно мужики, потому как для этого требуется недюжинная сила. Но отступать было уже поздно. Меня заботливо усадили в кресло, попросили открыть рот. «Ага! – мелькнула надежда. – Вот сейчас-то меня и выгонят!»

– Не могу, – прошипел я сквозь стиснутые зубы, собираясь встать с кресла. Но врач, хоть и немолодая уже, но вполне ещё симпатичная тётка, положила мне свою тёплую ладошку на плечо и мягко надавила:

– Сидите, сидите! Будем работать. Вы у нас не первый такой.
Она что-то сказала ассистирующей ей медсестре, та кивнула и подала ей блестящий агрегат, похожий немного на циркуль (уже потом я узнал, что это орудие пытки называется роторасширитель винтовой).

– Откройте, насколько сможете, рот, – попросила врач. Как я ни старался раздвинуть челюсти, зазор между ними образовался шириной не более нескольких миллиметров.

– Больше не получается, – прошипел я.

– А нам хватит, – успокоила меня врач. – Сейчас вам надо будет немного потерпеть.

Она протолкнула концы сомкнутого «циркуля» в зазор между зубами и, крепко ухватив его одной рукой, другой стала вращать закреплённый с другого конца винт. Концы адского инструмента стали постепенно расширяться и с нечеловеческой силой раздвигать мои челюсти. Я чувствовал, как растягивались воспалённые ткани опухоли, боль нарастала с каждой секундой. Я терпел-терпел и наконец взвыл, и моя рука непроизвольно сорвалась с подлокотника кресла и попыталась оттолкнуть беспощадную руку врача. Но медсестра была начеку и с неожиданной для женщины силой перехватила мою руку и придавила её опять к креслу.

– Терпите, больной! – пыхтела между тем врач, с усилием вращая колёсико винта роторасширителя. – Иначе у нас с вами ничего не получится.

Нет слов, чтобы описать, какую адскую боль я при этом испытывал, причём всё возрастающую. Хриплый вой продолжал исторгаться из моего разрываемого рта, из глаз сыпались искры. И когда почувствовал, что вот-вот описаюсь от невероятной боли, я поступил, наверное, не по-мужски. Я с жуткими ругательствами (надеюсь, что они их всё же не разобрали из-за моего шипения сквозь зубы)  раскидал этих садюг в женском обличье в разные стороны и выскочил из кабинета.

Так же, почти бегом, вылетел из клиники и даже оглянулся – не организовали ли за мной погоню? Но нет, никто меня преследовать не собирался. Я успокоился, поглядел на часы – до возвращения шефа у меня была ещё пара часов. Потрогав ноющую опухоль на щеке и подвигав челюстями, с удивлением обнаружил, что рот у меня хоть на сантиметра полтора, да стал открываться. Может, стоило потерпеть экзекуцию до конца? Ну, потерял бы сознание от боли, так ещё лучше – всё остальное эти зверобабы доделали бы, может быть, без моего участия? Но что сделано, то сделано: я не вынес этого нечеловеческого испытания роторасширителем, самым настоящим средневековым пыточным орудием, и до сих пор уверен, что тем, кто смог до конца пройти это, надо давать если не ордена, то объявлять хотя бы устные благодарности.


Отойдя на всякий случай подальше от клиники, я покурил, потом купил в ближайшем гастрономе пару бутылок «Жигулёвского» и в тенёчке на лавочке, неподалёку от клиники, стал с комфортом дожидаться возвращения шефа. Пиво было достаточно холодным и свежим, зуб не болел, и жизнь была распрекрасна. А думать о том, что рвущийся наружу сквозь живую и далеко не младенческую плоть десны этот чёртов зуб мудрости никуда не делся и ещё, скорее всего, даст мне жару, вовсе не хотелось.

Скоро я увидел притормозивший у крыльца клиники знакомый «газик» с брезентовым тентом («уазики тогда только стали поступать и были ещё не у всех организаций) и, допив последний глоток пива и оставив пустые бутылки под лавкой, радостно устремился к машине.

– Ну, вырвали? – спросил меня шеф, когда я угнездился за его спиной на заднем сиденье. На меня также вопрошающе уставился и наш шофёр казах Ермек. Они, оказывается, всё это время за меня очень переживали. А я, трус поганый… Я заюлил:

– Да не смогли они… Инструмента у них нужного не было… Сказали, потом приехать, когда опухоль спадёт...

Но шеф всё понял по моим шныряющим глазам и разозлился:

– Удрал? Ты понимаешь, что я это специально для тебя придумал поездку в Облполиграфиздат? Чтобы тебя, дурака, спасти! А ты? Чтобы завтра же был на работе, ничего не знаю!..

– Да буду, буду, – забормотал я покаянно. – Мне уже лучше, вон насколько рот открывается.

И продемонстрировал свои возможности. Шеф отходчиво хохотнул: «Закусить сможешь? Ермек, как выедем за город, свернёшь в лесопосадку…»


Но уже вечером того же дня рот у меня опять захлопнулся. Промучившись всю ночь от рвущей боли в десне, из-за которой голова у меня буквально раскалывалась, утром я вызвал «скорую», о чём тут же сообщил шефу.

– Вот если бы ты вчера… Ну да ладно, выздоравливай, – помолчав, угрюмо сказал шеф и бросил трубку. Я его понимал: «перьев» в редакции нашей районки и так не хватало, а тут ещё я со своим дурацким зубом (от которого, впрочем, вполне можно и умереть – я всё время держал в памяти тот случай с загнувшимся мужиком, о котором мне как-то поведала мама)…  В хирургии, куда я был определён, меня начали терзать через каждые два часа какими-то болезненными уколами, пичкать таблетками, а на раздувшуюся, с натянутой до глянцевого блеска кожей щёку накладывать вонючую мазь. Через пару дней я почувствовал, что бывшая до этого буквально каменной, опухшая щека моя стала мягче и даже продавливалась пальцем и уже не так болела.


В палате со мной лежали совсем ещё молодой, очень страдающий парнишка со сложным переломом ноги, подвешенной на вытяжку, и дряхлый старичок-казах с жиденькой бородкой. К ноге его была подвязана бутылочка, куда по тоненькому шлангу стекала ядовито-жёлтая жидкость, и он тоже страдал. Да, всем здесь было плохо.

Пришла медсестра и сказала, что ко мне посетитель, ждёт внизу. Я спустился к выходу из хирургии и обрадовался: это пришёл Саша Кириков, фотограф Райбыткомбината и лучший друг редакции, в том числе и мой. Мы часто печатали его снимки с моими текстовками к ним (своего фотокора у нас в штате не было), а потом вместе пропивали его гонорары. Поздоровались, покурили на скамье под старым раскидистым тополем, потом Сашка выволок из своего кофра большой такой бумажный кулёк:

– Вот тебе витаминная передача, – сказал он. – С днём рождения тебя! Выздоравливай, а я побежал.
Обнял меня и, правда, убежал. Я расстроганно посмотрел Сашке вслед: надо же, помнит! Друг, одно слово!

Кулёк оказался довольно увесистым и пах очень аппетитно. Я его расколупал – сверху лежал чебурек. Пошевелил его, под ним блеснула алюминиевая бутылочная пробка.

Водка, зарытая в кучу чебуреков и беляшей, ещё теплых! Ай да Сашка! Аккуратно завернув кулек, я пронёс его в палату, распространяя вокруг себя дразнящие ароматы.

Кружка у меня была. Я подмигнул деду-казаху, бродящему по палате со своей болтающейся в промежности ядовито-жёлтой бутылочкой, и щёлкнул по горлу, приглашая его к тумбочке.

– Жок, – помотал бороденкой аксакал. – Не могу…

Пацану предлагать не стал, да он и спал после бессонной ночи: до утра, бедолага, провсхлипывал от донимавшей его боли. А больше и приглашать было некого – не идти же по палатам, искать компаньона. И дождавшись очередного укола, я сам начал потихоньку дудонить эту водку и занюхивать чебуреками. И выдул всю, и отрубился счастливым безмятежным сном. А под утро проснулся от мерзкого ощущения у себя во рту. Он был полон какой-то вязкой вонючей жидкости, и она уже натекла на подушку. Гной!

Я едва успел добежать до туалета, и меня всего вывернуло. Отдышавшись, я вдруг понял, что рот у меня открывается уже больше, чем наполовину запроектированной ширины. Я обрадовался: наконец-то. Вот отлежусь ещё немного, опухоль совсем спадёт, и можно снова идти к стоматологу. Но меня чуть не выперли из больницы в тот же день: я забыл убрать и выкинуть поставленную за тумбочку опустошённую бутылку, её нашла пожилая техничка и накляузничала заведующей отделением. Был небольшой скандальчик, и под клятвенное заверение, что подобное больше не повторится, меня оставили до полного спада опухоли. А через пару дней я уже сидел под дверью районного стоматолога в начале длинной очереди – пришёл одним из первых, прямо из больничной палаты. И уже не бил дробно носком туфли по полу от страха, а с нетерпением ждал, когда же закончится эта моя зубная эпопея.


Врач у нас был крепко сбитый мужик, и для него не должно было составить большого труда вырвать наконец этот оборзевший зуб мудрости. Он заглянул мне в рот, сказал:

– Ага, восьмёрка!

Медсестра это записала. Врач тем временем уколол меня в десну – было не больно, но чувствовалось, как стальная игла с хрустом вошла глубоко-глубоко. Подождав немного, когда я перестал чувствовать даже часть языка, не говоря уже о десне, врач приказал мне раскрыть пошире рот. Я зажмурил глаза и разинул пасть.

Безжалостное холодное железо, разрывая десну, обхватило проблемный зуб, и врач стал выворачивать свои клещи. И тут снова вернулась боль – казалось, что мне отрывают голову. Но зуб не шёл! Я замычал.

– Уфф! – сказал, отдуваясь, врач и слегка ослабил хватку. – Ни хрена себе! Ну, парень, крепись!
И так надавил на клещи, что и голова моя перекосилась в сторону этого чудовищного нажима. Но ещё раньше в челюсти что-то хрустнуло, и врач довольно кхекнул:

– Вот он, голубчик! Но корни, корни каковы! И рос к тому же вбок.

Я сплюнул в урну и посмотрел на зуб, зажатый в клещах. Окровавленные корни действительно были устрашающе растопыренными в разные стороны. Этот зуб собирался измываться надо мной вечно, вот и закрепился такими острыми и корявыми корнями. И всё же ему пришла хана!

Зажав вставленный в место вырванного зуба ватный тампон, я кивком головы поблагодарил врача и обрадованно потопал домой. Воробьи щебетали в кронах тополей и клёнов, солнце вовсю наяривало в бездонной синеве неба, встречные люди улыбались мне, а я им. Жизнь продолжалась! А чтобы она вновь заиграла всеми своими красками, всего-то и надо было вытащить и выбросить в урну совершенно бесполезный зуб, к чертовой матери, мудрости!


Ну вот скажите мне, за каким чёртом он вырастает позже всех и превращается затем в настоящий кошмар для его обладателя?

   
   
Нравится
   
Омилия — Международный клуб православных литераторов