Умирая, томлюсь о бессмертьи.

 Низко облако пыльной мглы…

 Пусть хоть голые красные черти,

 Пусть хоть чан зловонной смолы.

 А. Ахматова

 

Глава первая

 

ОТКРЫВАЮЩАЯ ПОВЕСТВОВАНИЕ СЛУЧАЙНОЙ ВСТРЕЧЕЙ НА ЧЕЙПЛИЗОДСКОМ КЛАДБИЩЕ ДВУХ СООТЕЧЕСТВЕННИКОВ

 

Полагаем, не лишним будет сперва предуведомить любознательного читателя, что эта жуткая и (не побоимся сего выражения) прямо-таки леденящая кровь история произошла в пригороде Дублина хмурым осенним вечером 2005-го года, аккурат накануне Самайна или Дня Всех Святых. А вот теперь можно и начинать. Итак…

Невысокий лысоватый человек утер лоб большим клетчатым носовым платком, обмахнул им и лицо свое, украшенное пышными старомодными бакенбардами, снял с породистого носа квадратные очки в толстой черепаховой оправе и также тщательно протер слегка запотевшие стекла. Водрузив оные обратно на переносье, он протянул из-под раскрытого зонта руку ладонью вверх, убедился, что противный моросящий дождь закончился, сложил зонт, рассеянно огляделся и хотел уже продолжить свой путь дальше, как вдруг взор его наткнулся на расположенную всего в нескольких шагах почерневшую от времени и непогоды скамейку и недвижно сидящую мужскую фигуру, облаченную в легкое, изящного покроя кашемировое пальто благородного кофейного оттенка.

Незнакомец сидел в расслабленной позе, откинувшись на спинку грубой деревянной скамьи, одиноко кособочившейся под сенью неохватного корявого вяза, что вот уже лет триста рос на центральной аллее старого Чейплизодского кладбища. Глаза импозантно одетого джентльмена были закрыты, лицо выражало весьма подходившие для этого места последнего упокоения совершенные безмятежность и довольство, а на коленях дымилась пенковая трубка с длинным янтарным чубуком. Рядом на скамье стоял высокий стакан толстого стекла и початая бутылкаIrishwhiskеy объемом в кварту.

Как только лысоватый господин поравнялся со скамьей, сей незнакомец приоткрыл один глаз, сунул левой рукой трубку себе в рот, а правой без всяких церемоний сделал широкий приглашающий жест, одновременно перемещаясь на конец сидения.

Обладатель черепаховых очков огляделся вокруг, убедился, что на аллее нет более ни души и, таким образом, любезность незнакомого джентльмена ни к кому иному обращена быть не может, вежливо поклонился и произнес с видимым удивлением, не слишком сильно коверкая английскую речь:

– Весьма признателен за приглашение, сэр, но не смею вас беспокоить.

Однако прежде чем он успел сделать хоть шаг, явно собираясь поскорее проследовать дальше, человек на скамейке открыл второй глаз, затем живо поднялся, оказавшись неожиданно крупного сложения и роста, вынул изо рта трубку и произнес на чистом русском языке, сопровождая свои слова улыбкой и легким поклоном:

– Ну, что вы! Какое же это беспокойство? Так отрадно встретить на этом забытом святым Патриком клочке суши соотечественника. И притом не на SuffolkStreet, а здесь – на лоне природы, в тихом и покойном уголке.

Еще более удивленный (и не сказать, чтобы приятно), наш герой мгновение молча и недоуменно рассматривал снизу вверх неведомо как здесь оказавшегося рослого соотечественника, затем перевел взгляд на торчащий из кармана его собственного плаща русскоязычный путеводитель по Дублину, понимающе кивнул, коснулся в знак приветствия ручкой зонта правого бакенбарда и отвечал с долей легкой иронии:

– Да, да. Очень отрадно, просто несказанно.      

– Прошу вас, не стесняйтесь, присаживайтесь! – не унимался внезапно обретенный соотечественник, гостеприимно указуя рукой на скамью.
– Ах, я рад бы… Да, видите ли, время…

– Позвольте представиться, – перебил его незнакомец, – Горислав Костромиров, историк.

Вздохнув, лысоватый господин нехотя присел на край мокрой скамейки и отрекомендовался в свою очередь:

– Сопоткин. Константин Петрович Сопоткин, литератор.

– Феерично! А я ведь вас знаю. Заочно, конечно. Читал. Да. Весьма. Подумать только, какая удивительная встреча! А позвольте поинтересоваться, вы здесь как турист или по казенной надобности путешествуете?

– Это в каком же смысле – по казенной? – удивился Сопоткин, с проснувшимся профессиональным любопытством разглядывая некрасивое, но выразительное лицо нового знакомого.

– В том смысле, – не по заданию ли редакции?

– У меня, к вашему сведению, никаких заданий не бывает, – несколько высокомерно отвечал Константин Петрович. – Я не журналист, поэтому и путешествую сам по себе. Для собственного своего удовольствия.

– Вот как. Завидую, – со вздохом отозвался Костромиров и принялся неспешно раскуривать трубку.

Некоторое время оба сидели молча. Причем историк со звучной фамилией и странным именем словно позабыл, что сам же и явился инициатором знакомства, едва ли не насильно заставив Сопоткина прервать его одинокую прогулку, и теперь лишь невозмутимо пускал клубы ароматного табачного дыма, да задумчиво разглядывал медленно растворяющиеся в напитанном влагой воздухе сизые кольца.

Литератор продолжал искоса рассматривать его лицо, тщетно гадая, какое животное напоминают ему эти хищные черты: недлинный крючковатый нос, сардоническая складка губ и большие, даже выпуклые глаза под густыми, почти сросшимися кустистыми бровями. С первого взгляда он почуял в новом знакомом нечто необычное. При детальном осмотре вроде бы ничего примечательного не обнаружилось; черты лица его, взятые в отдельности, за исключением высокого покатого лба, казались вполне заурядными. Но все же странная бледность, отпечаток умственного превосходства, сарказма и решительности делали его внешность не совсем обыкновенной. Сопоткин дал бы ему сорок пять, а может быть тридцать шесть или сколько угодно лет, – это был человек без возраста. Наконец, посчитав молчание слишком затянувшимся, и полагая, что, раз усевшись, довольно нелепо тут же встать и распрощаться, Константин Петрович нехотя поинтересовался:

– А вы, стало быть, по делам приехали? Горислав... Э-э-э..?

– Игоревич.

– Так, стало быть, по делам, Горислав Игоревич?

– Формально – по приглашению здешнего Колледжа Троицы, а фактически – сам напросился, – с готовностью отвечал тот. – Видите ли, в фондах библиотеки Альфреда Честер-Битти совершенно случайно обнаружился весьма любопытный даосский манускрипт, коий местные синологи отнесли чуть ли не к эпохе Борющихся Царств. Как выяснилось – по недоразумению. Собственно, ошибочность подобной датировки была установлена еще до моего приезда, потому и в самой поездке особенной нужды не было… Но, раз средства выделены, почему бы и не навестить в очередной раз коллег…

– Так вы востоковед? – спросил Сопоткин.

– Преимущественно, – уклончиво ответил историк и, спохватившись, добавил: – Ах, простите мою рассеянность!
С этими словами Костромиров вытащил пробку из объемистой бутыли и, плеснув в стакан ароматной жидкости, протянул его писателю:

– Прошу вас, угощайтесь. За встречу, так сказать…

– Нет, нет! Это совершенно лишнее, – поспешил заверить его Сопоткин, отводя в сторону предложенное угощение. – Совершенно лишнее.

– Ах, бросьте! Пара глотков вам совсем не повредят. В здешнем климате без этого никак невозможно. Уж, поверьте, – продолжал настаивать историк, соблазнительно помавая стаканом перед самым носом своего собеседника. – Locke’s двенадцатилетней выдержки. Чувствуете, каков букет? А?! То-то!

– Ну, разве пару глотков… – сдался наконец Константин Петрович. – Погода, действительно, преотвратная.

– А я о чем! Сто семьдесят дней в году – дожди. Можете себе представить? И находятся ведь ханжи, обвиняющие ирландцев в пьянстве. Да как же на этом чертовом острове не пить? В мокрицу можно запросто обратиться. Или еще во что-нибудь похуже…

– Верно. Я здесь уже неделю, и хоть бы раз выглянуло солнце… Точнее, пару раз, конечно, выглядывало, но как-то неубедительно…

– Как вам виски? – поинтересовался Костромиров. – Превосходный, не находите?

– Виски, действительно, отменный, – согласился Сопоткин, с удовольствием ощущая разливающееся по жилам приятное тепло. – Однако, что ж вы все мне подливаете? А сами-то не пьете отчего?

– Э, нет, увольте! – ответил Горислав Игоревич, передавая литератору почти полный стакан. – Я виски стараюсь не употреблять… У меня от него жуткая изжога. Просто жутчайшая.

Сопоткин, уже отхлебнувший изрядную часть очередной порции, поперхнулся и закашлялся:

– За… кхах! кхех!.. чем же… кхах!.. Зачем же вы бутылку прихватили? Раз не употребляете?

– Да, видите ли, какая оказия, – улыбнулся историк, – я здесь с коллегой уговорился встретиться, а он как раз большой любитель… Но, видимо, что-то случилось – не пришел; битых два часа прождал этого бездельника и все напрасно…

– Во-она как, – протянул Константин Петрович, ставя недопитый стакан на скамейку, – в таком случае и я, пожалуй, воздержусь.

– Напрасно, – со вздохом сказал Костромиров, – у вас же нет изжоги. Я и сам, как видите, не удержался, употребил пару капель, – продолжил он, болезненно морщась и массируя пальцами область желудка: – Глупо показалось зябнуть с полной бутылкой в кармане… А вы, наверное, подумали – вот, дескать, маргинальная личность, с пузырем один на один рассиживает?

– Что вы! Что вы! – Константин Петрович воздел ладони, выражая слабый протест.
– Подумали, не спорьте. Так уверяю, мне столь вызывающе-антиобщественное поведение обычно не свойственно. Тут дело не в одном лишь коллеге... Просто я только что – буквально часа три назад – узнал о смерти близкого мне человека... Некогда близкого.
– Соболезную, – Константин Петрович постарался изобразить на лице приличную толику скорби.
– Спасибо. Кстати, из ваших, из литераторов. Алексей Рузанов. Может, слышали?
– Постойте... – наморщил лоб Сопоткин. – Не автор ли «Ликантропии»?
– Он самый, – Костромиров печально кивнул. – Так что, видите, повод достаточно серьезный. Ну как, плеснуть пару капель? А?.. Впрочем, как знаете.

Сопоткин уже было собрался воспользоваться моментом и откланяться, как новый знакомый опять остановил его вопросом:

– А позвольте полюбопытствовать, что вас привело на сей заброшенный погост? Или случайно забрели? Из Феникс-парка?

– Набираюсь впечатлений для очередного шедевра, – ответил Сопоткин, немного раздраженно поглядывая на недопитый стакан.

– Коли вас интересуют владения Танатоса, непременно посетите Глазневинское кладбище. Оно, хотя и действующее, но уж конечно, не менее старое, чем Чейплизодское. Или вы там уже побывали?

– Вы правы, успел посетить. Но оно меня, признаюсь, как-то не впечатлило, даже отпугнуло. Скорее всего, я просто сразу попал на неудачное место. Как говорится, выбрал неправильную точку обзора.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, мой гид первым делом затащил меня на так называемую «аллею недоносков», – пояснил Сопоткин. – Это там, где похоронены выкидыши. Да, да! Местные католики хоронят и мертворожденных детей. Представьте себе множество деревянных крестиков, увешанных эдакими веселенькими гирляндами, колокольчиками, обложенных ворохами полуистлевших игрушек… Страх берет, как представишь себе всех этих никогда не живших Шонов и Патрисий, распадающихся на жиры и углеводы в крошечных гробиках-коробочках…

– Вот как? Очень интересно, – оживился историк. – В этом положительно есть нечто языческое, весьма напоминает некоторые обычаи пунийцев. Точнее, детские вотивные захоронения карфагенского тофета. А может, ханаанейские могилы в Тааннаке, Гезере и Мегиддо. Знаете, те, что в свое время нашли Зеллин и Макалистер... Ага. Нужно будет непременно сходить посмотреть.

Оба собеседника, увлеченные разговором, будто и не замечали, что солнце видимо клонится к западу, тени становятся длиннее, вечерняя прохлада – все ощутимее, и некая таинственная тишина медленно опускается на старинное Чейплизодское кладбище.

А день медленно угасал. Нависающие над землей дождевые облака, дождавшись заката, незаметно уползли куда-то к горизонту, будто ненужные уже декорации, и очистившееся небо приобрело мертвенный блекло-голубой оттенок. На усыпанную красным гравием дорожку, на кроны и стволы деревьев легли холодные и тусклые розоватые блики; все краски вокруг будто полиняли, стали приглушенными и безжизненными, как на выцветшей от времени акварели; звуки умерли – затих птичий гомон, не было слышно шелеста дождевых капель, ни малейшее дуновение ветерка не тревожило колючие ветви и резную листву разросшихся вдоль аллеи кустов боярышника – звенящая тишина глухим куполом накрыла старое кладбище.

Между тем, за редкими вязами и вечнозелеными могильными тисами, там, где теснились в хаотическом беспорядке кельтские, с причудливым колесообразным верхом кресты из серого песчаника, уже легла гигантская черная тень, словно ночь, подобно туманному призраку, выходила из-под земли, просачивалась через отдушины склепов, покидала свои жуткие каменные укрывища, поднимаясь к подножиям покосившихся крестов и надгробных памятников, пожирая последние дневные краски и оставляя за собой лишь пепельно-серые и угольно-черные цвета.

 

 

Глава вторая

 

В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О НЕОЖИДАННО ВОЗНИКШЕМ ФИЛОСОФСКОМ ДИСПУТЕ МЕЖДУ ДВУМЯ СООТЕЧЕСТВЕННИКАМИ, СЛУЧАЙНО ВСТРЕТИВШИМИСЯ НА КЛАДБИЩЕ

 

Константин Петрович невольно поежился от неясно с чего пробравшей все его тело легкой нервной дрожи и неожиданно спросил Костромирова:

– Вы верите в привидения?

– Привидения? Что вы под этим подразумеваете? Фантомы? Духи? Призраки умерших? – удивился историк.

– Ну, что-то в этом роде.

– Нет, не верю.

– Отчего же? Быть в Ирландии и не допускать существования привидений – это, как мне кажется, нонсенс, да и чревато неприятностями.

– Возможно, вы и правы, – согласился Костромиров. – В Ирландии действительно не место скептикам. По крайней мере, среди аборигенов они практически не встречаются, разве что – на севере. Но, что делать, мой скептицизм не зависит от географии. Ведь, что обыкновенно мы понимаем под призраком? Неприкаянную душу некогда живого существа. Так? А что такое эта самая душа или психея, как ее именовали греки, если не то, что мы нынче называем сознанием? Но я отказываюсь понимать, как сознание может продолжать жить, когда его физическая основа уничтожена. Я слишком уверен во взаимосвязи между телом и сознанием, чтобы поверить в такое.

– То есть вы отрицаете бессмертие души?

– Безусловно. Всякий смертный смертен. И умирает он весь целиком… Думаю, вы со мной согласитесь, что большинство из нас, людей, – не бог весть какое сокровище. По существу, мы зачастую столь ничтожны, что не заслуживаем ни вечных мук, ни вечного блаженства. Да и что такое бессмертие, если не бесконечная жизнь. Так? Но жизнь есть способ существования белковых тел. Причем же здесь бестелесные сущности?
– Тут я с вами не соглашусь, — отозвался Константин Петрович, — материалистические определения жизни и, следовательно, самого человека, мне как-то не слишком импонируют. Что называется, не по нутру. Они уравнивают нас с бессловесными тварями. Ставить на одну доску человека и корову или даже — человека и амебу? Фу! Мне куда ближе идеалисты. Помните, у Прокла: «Человек есть душа, пользующаяся телом, как орудием»? Не находите, это более достойное определение неповторимой человеческой личности? Сводить же все к пресловутым белкам и аминокислотам...

– Бросьте! – прервал его Костромиров. – Душа, личность... Вы что же полагаете, что, говоря, «я», человек думает, будто у него в голове притаилось еще одно махонькое существо с таким именем?.. Наше «Я» или, если угодно, наша «душа», «личность», «сознание» – не более чем сложнейшее взаимодействие мозговых процессов. Хотя и уникальное для каждого человека, но подчиняющееся общим физиологическим законам. И, заметьте, взаимодействие это куда как легко нарушается в результате болезни или той же белой горячки, – Костромиров щелкнул ногтем по бутылке. – Разве душевное заболевание не приводит, в конце концов, к распаду личности? Теперь подумайте: коли даже внутренние – порой, незначительные – телесные недуги влекут за собой необратимые последствия для нашего «Я», что же говорить о случаях абсолютного физического уничтожения внешней его оболочки? Полный распад тела неизбежно влечет за собой столь же полный распад духа!.. Впрочем, даже средневековые схоласты, искренне веровавшие в то, что дух и после физической смерти продолжает существовать отдельно от тела, не решались назвать это бессмертием. Они понимали это, как некое «погребение в Божестве», эдакое растворение в Мировом Разуме, в «Ничьей Обители», где, как писал Экхард, душа умирает наивысшей смертью, ибо утрачивает все свои вожделения, и все образы, и всякое разумение, и всякую форму, и от нее отнимается всякая сущность...

– Звучит тоскливо, – пробормотал Сопоткин. – Слушая вас, поневоле начинаешь понимать Эмпедокла... Знаете, того, что бросился в кратер вулкана из одной лишь черной меланхолии…

– Дионисий Картузианский, Таулер, Рюйсбрук, Иоанн Скотт Эриугена, Ангелус Силезиус, – продолжал между тем Горислав Игоревич, энергично и беспорядочно тыча трубкой куда-то в сторону зарослей бузины, отчего казалось, будто названные богословы именно там и попрятались, – все они в конце концов приходили к неизбежному выводу о том, что освобожденный от бренного тела дух (или мистическое ядро всякой твари) погружается в первозданную тьму, в непостижимую и невыразимую «божественную единость», дабы себя там утратить и затеряться в этом «пустынном Божестве», быть поглощенным им до «полной безвидности». Ну и чем, по-вашему, подобное, с позволения сказать, «существование» отличается от смерти? Вы, я надеюсь, не станете отрицать, что пресловутый Мировой Разум – не более чем наша фантазия. А успокаивать себя мыслью, что ты после смерти продолжаешь жить в собственной фантазии, – значит заниматься словесной эквилибристикой.
– Скажите, – прервал его писатель, – а такие взгляды не заставляют вас бояться смерти?

– Чего ради?

– Ну как же! Разве вы не находите, что сознание невозможности посмертного существования, в каком бы то ни было виде, должно усугублять страх смерти? Ведь, выходит, что червям достанется не только наше бренное тело, но и все прочее. Тогда уж действительно – ни цели, ни смысла.

– Отнюдь, – спокойно отозвался Костромиров. – Думаю, вы со мной согласитесь, что смерть – не есть факт сознания. Разве вы лично в состоянии представить себе мир, в котором вас нет? Верно ведь – это выше понимания? Также как и бесконечность Мироздания. Констатировать факт – да, но осознать – нет! Так к чему же страшиться того, что никоим образом не сможет вас затронуть, заставить страдать? Смерть близких людей на самом деле потрясает, но собственная… Уверяю вас, умерев, вы нисколько не будете потрясены. Или, иными словами, ничего не почувствуете. Рассказывают, когда у Фонтенеля на смертном одре спросили, как он себя чувствует, старик немедленно отдал концы со смеха… М-да, с этой точки зрения, выражение «apresmoiledeluge» действительно имеет некоторый смысл… И потом, даже если на минуту допустить, что душа-сознание в отличие от бренного тела бессмертна... Разве такая перспектива не должна страшить еще больше?
– Это еще почему?
– Так ведь навряд ли стоит всерьез рассматривать анимистические фантазии древних, всерьез верить, будто наш отлетевший дух станет эдакой прекрасной бабочкой порхать по асфоделевым лугам волшебного Потустороннего Мира... Это же должно быть бессмертие, напрочь лишенное тела, его сил, его наслаждений, его живого опыта, всех его возможностей... Только представьте себе, что вы однажды очнулись в тесном гробу, представьте себя заживо погребенным: вы не в силах двинуть ни одним членом, пошевелить пальцем, до вас не доходит ни малейшего звука, ни единого луча света; вообразите себе, что вы слепы, глухи, парализованы... навеки! Притом – о, ужас! – не потеряли способность мыслить. Не будет ли это страшнейшим из всех возможных наказаний? Можно ли представить нечто худшее, нежели быть приговоренным к такой вечности? Не значит ли это обречь наше сознание на такую муку, в сравнении с которой адские мучения покажутся совершенным пустяком, походом к зубному врачу?.. Уверяю вас, люди не жаждут бессмертия. Во всяком случае, подобного. Они просто не хотят умирать. Они хотят жить и наслаждаться всеми радостями жизни. Хотят чувствовать, обонять, осязать, видеть, любить. Но не быть на веки вечные заточенными в пустой гробнице Мирового Ничто, до скончания времен терзаться собственным абсолютным бессилием, быть лишенными даже милосердной возможности самоубийства...

– Тем не менее, вы меня не убедили, – вновь прервал его Константин Петрович. – И хотя я согласен с тем, что мир конечен, по крайней мере, наш мир, ибо все имеет свои границы, но до той поры, пока еще, к счастью, продолжают существовать явления, недоступные для понимания человека, хотя бы и вооруженного наукой, пока еще не все измерено, исчислено и взвешено в этом мире, до той поры будет существовать и вера в Необъяснимое... Это, кстати, касается и призраков. Вам не случалось самому их наблюдать? Нет? А вот мне раз довелось…

– Неужели? Может быть, расскажете?

– Как-нибудь в другой раз, слишком долгая история. Кстати, вам известно, что и на этом заброшенном сельском погосте тоже водятся привидения?

– Вот как? – опять удивился Костромиров. – И откуда же это известно вам?

– Дело в том, что я успел познакомиться и даже довольно близко сойтись со здешним смотрителем, проще говоря, кладбищенским сторожем, неким Томом О’Тулом. Преинтереснейшая личность, я вам доложу. Между прочим, утверждает, что он потомок королей…
– Ерунда, – пренебрежительно махнул рукой Горислав Игоревич. – Какого ирландца не спроси, каждый мнит себя потомком королей.

– Это верно, – смеясь, подтвердил Сопоткин. – Если и не каждый, то каждый третий – точно. Хотя, надо заметить, доля истины в этом, как ни странно, тоже наличествует. Вы ведь наверняка знаете, что с раннего Средневековья и до самого завоевания в Ирландии на любой данный момент насчитывалось не менее двух сотен королей? И это притом, что население всегда составляло гораздо менее полумиллиона человек. Неудивительно, что потомство этих королей, особенно учитывая их беспорядочные связи, разрослось до прямо-таки устрашающих размеров.

– Феерично, – отозвался Костромиров, невозмутимо попыхивая трубкой. – Но вы что-то упомянули о местных призраках…

– Ах да! Ну, так вот… Этот самый мистер О’Тул оказался большим знатоком ирландских легенд и преданий, как давнишних, так и относительно современных. Он-то мне и поведал о здешней достопримечательности – так называемом Безголовом Призраке или Ужасе Чейплизода. За очень скромное вознаграждение поведал. Умеренное, по крайней мере.

– Уже интересно. «Ужас Чейплизода» – это надо же! Я всегда знал, что в душах кладбищенских сторожей таятся неизведанные глубины. Прошу вас, Константин Петрович, не тяните, рассказывайте, – заявил историк, поудобнее усаживаясь на скамье и в тоже время наполняя быстро пустеющий стакан собеседника.

 

 

Глава третья

 

ЯКОБЫ ЗАКЛЮЧАЮЩАЯ В СЕБЕ ЛЕГЕНДУ О БЕЗГОЛОВОМ ПРИЗРАКЕ И ИНЫХ, НЕ МЕНЕЕ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫХ, ПЕРСОНАЖАХ

 

Благодарно кивнув, Сопоткин сделал пару глотков, вытащил из внутреннего кармана крошечную записную книжку в изящном кожаном переплете с золотым тиснением и откашлялся.

– Раз вас это и впрямь заинтересовало, так и быть, расскажу. Хотя, рассказчик из меня… – скромно заметил он и начал свою речь, строя ее по всем правилам ораторского искусства (правда, не без легкой манерности слога) и иногда сверяясь с записями в книжке:

– Вам известно, что губернаторство Оливера Кромвеля явилось одной из самых постыдных и кровавых страниц в истории господства англичан над Изумрудным Островом…

– Как и все, связанное с пуританами, – не замедлил вставить Костромиров. – Но, простите, более не буду вас прерывать. Пожалуйста, продолжайте.

– Да. Так вот, вскоре после казни Карла Первого полторы сотни английских кораблей, незадолго перед тем вышедших из Бристоля, пересекли Ирландское море и пристали к побережью севернее Дублина. Генерал Кромвель горел желанием покарать ирландцев, которые традиционно поддерживали Стюартов, даже и после падения династии. А ведомое им воинство пылало еще большим пламенем фанатизма – верные последователи Кальвина и Джона Нокса полагали свою миссию не менее священной, чем распрю Израиля с ханаанеями, а резню не признаваемых ими за христиан католиков – делом дивно великой благости и даже в чем-то безусловно милосердным… Итак, Кромвель высадился с огромной армией и двинулся на юг, разрушая, сжигая и уничтожая всё и всех на своем пути. Роялисты не могли противопоставить испытанному в сражениях английскому войску сколько-нибудь соразмерные силы и заперлись в неприступных замках и крепостях. Но – увы! Древние стены не выдерживали длительной бомбардировки кромвелевской артиллерии и ирландские твердыни одна за другой падали к ногам завоевателя. Творимые пуританами зверства носили сугубо показательный характер и призваны были запугать жителей острова: англичане вырезали населения целых городов, заживо сжигали жителей в храмах, уничтожали «проклятых папистов», невзирая на пол и возраст. Более всего жестокостью, как, впрочем, и храбростью, отличался вождь самых непримиримых индепендентов из числа английских солдат – полковник Генри Айртон, зять «старины Нолля». Именно он первым врывался в бреши крепостных стен, именно его всегда видели в первых рядах сражающихся на поле боя, и его же – первым среди тех, кто с готовностью обагрял свой меч в крови ни в чем не повинных мирных жителей, вешал священников и монахов, предавал огню хижины и церкви. Ирландцы прозвали его «Уэксфордским Мясником», ибо как раз после взятия этого города – Уэксфорда, когда Кромвель, проявляя по своему обыкновению похвальную экономию пороха, приказал солдатам зарубить всех оставшихся в живых – несколько тысяч человек, Генри Айртон ухитрился самолично зарезать не менее полусотни жителей. Несмотря на все эти меры, сопротивление роялистов не ослабевало и, в конце концов, удача стала изменять английскому оружию. Когда же, после поражения под Клонмелом, «старина Нолль» был отозван в Лондон, место главнокомандующего занял его зять Генри Айртон. Впрочем, успехи аборигенов оказались вполне эфемерными – очень скоро к парламентской армии прибыли значительные подкрепления и планомерное усмирение восставших продолжилось… Надо полагать, полковник Айртон чересчур буквально воспринял слова своего тестя о том, что покорение Ирландии возможно лишь путем ее уничтожения, ибо и по сей день ирландцы передают легенды, как он убивал всех мужчин поголовно в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, отсекал руки всем детям от шести до шестнадцатилетнего возраста, клеймил груди женщин и прочие подобные ужасы. Но и действительность ушла недалеко от легенды: к концу «умиротворения» страна совершенно обезлюдела, около ста тысяч ирландцев бежали на континент и в Вест-Индию, часть (в основном молодые женщины) была отправлена на Ямайку и Барбадос и там продана в рабство плантаторам, а оставшиеся – выселены в одну провинцию, покидать которую им было запрещено под страхом смерти. Освобожденные от коренного населения три другие провинции заняли колонисты саксонской крови и кальвинистской веры. Кстати, именно это обстоятельство – очищение страны от «мерзости идолопоклонства», – по словам ваших коллег, английских историков, способствовало в дальнейшем сугубому процветанию Ирландии…

– Сделайте одолжение, Константин Петрович, не отвлекайтесь на исторические экскурсы, – нетерпеливо воскликнул Костромиров, у которого не в меру торжественное начало легенды вкупе со словесно-семантической избыточностью вызвали опасения, что ей и через трое суток конца не будет. – Так вы никогда не дойдете до самого интересного, до сути.

– Кажется, вы обещали меня не прерывать? – осведомился Сопоткин. – И потом, я вовсе не ухожу в сторону. Напротив, почти буквально следую рассказу Тома… Ну разве что с минимальной стилистической правкой и небольшими, а потому простительными, отступлениями. Кстати, сведения для них я почерпнул исключительно из самых авторитетных источников… Вообще же, раз случилась такая оказия, мне желательно проверить воздействие литературной обработки этой легенды на постороннего, незаинтересованного слушателя. От этого зависит…

– Еще раз простите. Мое нетерпение объясняется как раз интересом, который вызвала ваша история. Но продолжайте, продолжайте!

– Да. Так вот… – Сопоткин с видимым сожалением перелистнул пару страничек в записной книжке и в очередной раз приступил к рассказу: – События, о которых поведал мне мистер О’Тул, произошли, кажется, осенью 1651 года. В это время Генри Айртон как раз осаждал Росс – одну из немногих крепостей, еще не покорившуюся захватчикам. Засевшими там инсургентами предводительствовал местный епископ – Оливер МакМагон… Я говорил, что полковник… то есть, тогда уже – генерал Айртон весьма ответственно отнесся к выполнению своего долга англичанина и христианина. По мере того, как затухали последние очаги сопротивления, гнев его обращался уже и на саму природу. Война, во многом благодаря его усилиям, принимала совершенно дикий характер. Не только убивались люди, но избивался скот, чтобы не дать еще сопротивляющемуся населению средства пропитания. Не только скот, – уничтожались посевы на корню и для этого отряды англичан, вооруженные серпами и косами, снимали незрелый хлеб и иные полезные злаки с полей. Естественно, затем настал страшный голод, от которого население пропадало сотнями тысяч. По дорогам валялись трупы людей, а рядом с ними умирающие, тщетно старавшиеся утолить нестерпимый голод, пожирая траву. С голодом появилась чума, приканчивавшая тех, с которыми еще не справился голод. Быстро распространявшаяся эпидемия не обошла стороной и англичан. Солдаты массами гибли от черной напасти, а еще – от дизентерии и прочих заразных хворей. Прибавьте сюда позднее время года и крайнюю усталость войск, и вы поймете, до какой степени ожесточения дошла к тому моменту армия и какую ярость вызывала у всех крошечная крепость, которая упорно не желала сдаваться на милость победителей. Может быть именно потому, что милости в любом случае ждать не приходилось…

Плавное течение речи рассказчика было внезапно нарушено громким хлопаньем крыльев и оглушительным карканьем – ветви старого вяза, под которым сидели Костромиров и Сопоткин, закачались, зашумели, и в небо взмыли три черных как смоль ворона. Большие грузные птицы опустились ниже, сделали широкий круг справа от скамейки, со свистом рассекая воздух тяжелыми взмахами, а затем скрылись за деревьями, не переставая хрипло и раздраженно каркать.

– Дурной знак, – пробормотал Константин Петрович. – Что их вспугнуло? Ветра даже нет.

Будто в ответ на замечание литератора, сильный порыв ветра поднял и закружил опавшую листву на дорожках аллеи, тревожно зашелестел в густой зелени вяза, и на собеседников посыпались мелкие ветки и древесная труха.

– Близится вечер, – с усмешкой отозвался Горислав Игоревич, отряхивая воротник и плечи кашемирового пальто, – силам зла впору выбираться из дневных укрытий. Так не дадим же кладбищенским морокам помешать нашему ученому разговору.
– Оно конечно, – принужденно улыбнулся в ответ Сопоткин. – Однако и правда вечереет. Так не продолжить ли нам разговор где-нибудь в другом месте? Здесь недалеко, на набережной есть очень приличный бар в викторианском стиле, даже с отдельными кабинетами.

– Ну что вы, – возмутился Костромиров, решительно наполняя стакан литератора. – Как можно! Для истории о привидениях – кладбище аккурат самое место. В пабе она потеряет всю свою прелесть. Нет уж, сделайте одолжение, продолжайте.

Константин Петрович открыл было рот, чтобы возразить, но тут же и захлопнул его, вздохнул, пробормотал что-то вроде: «Ну раз так, не буду все портить», пригубил виски, перевернул еще несколько страничек с золотым обрезом и принялся рассказывать дальше: