Чашка кофе / Архив номеров / ВЕЛИКОРОССЪ

Бывало нередко, что свои сны Пётр Семёнович Малишин переносил на холст. Это могли быть сны ни о чём, даже несуразные, к примеру, некие беспредметные видения, движущиеся в пространстве, потоки света и теней, утром они могли исчезнуть, забыться, но в течении дня могли вдруг вспомниться вновь, и тогда Малишин брал карандаш и бумагу, делал зарисовки, которые позже становились композицией для воплощения. Когда в голове сохранялся ясный посыл, перед Петром Семёновичем открывался необъятный простор действий и фантазий, выработанные долгими годами труда. В итоге рождалась картина, не обязательно абстрактная, а вполне реалистичная. Главное, чтобы в процессе работы был творческий кураж, иначе результат не приносил художнику удовлетворения.

Ночью ему приснилась песня, верней, пятеро поющих девчат, которые были не иллюзорные, а настоящие, из прошлого Малишина. Впечатлённый сновидением, Пётр Семёнович полдня ходил в размышлении, при этом что-то делал по хозяйству, беседовал с женой, возился в огороде, а сел за мольберт только к вечеру.

«Ты ж ещё молодой, ты ещё страдаешь ерундой.

Ты же называешься звездой только из лести.

Чашку кофею я тебе бодрящего налью.

И по-настоящему спою новую песню».

Такой был припев. Не сказать, чтобы Малишину песня шибко нравилась, но она в ту пору была весьма популярна. Сон вызвал почти забытое. Пётр Семенович увидел перед собой явственно пятерых поющих девушек, лучезарных и хрупких, вспомнил их имена, – Света, Галя, Таня, Даша, Вероника.

Ему было тогда чуть больше тридцати, жил он в примечательном южном городке с чистыми длинными улицами, вдоль которых росли высокие тополя.

Однажды погожим солнечным днём Малишин ехал в автобусе.

У водителя в кабине над приборной панелью висел транзисторный приёмник, – он вещал о новостях в стране и за рубежом, потом о погоде, после чего перешёл к музыкальной программе. Запела певица Марина Хлебникова. В самом начале музыки, песню вдруг подхватило звонкое многоголосие группы девчат на задней площадке автобуса, что было подобно грохоту морского прибоя в прибрежной тишине. Девушки подпевали искромётно и весело.

«Я никогда не хотела бы жить с тобой

И без того я с лихвой плачу

За то, что я люблю, я плачу собой

Но не хочу я так, не хочу…»

Эта неожиданная музыкальная полифония летела, словно протест окружающей действительности. Шёл седьмой год, как развалился Советский Союз. Вокруг царила сумятица и хаос. В городах закрывались заводы, фабрики, детские сады, не платили зарплаты, преподаватели и профессора торговали на барахолках… В зловещую пропасть опустошительной войны рушились все вековые устои и ценности целой Вселенной.

Малишин много раз слышал эту песню, он бы не обратил на неё внимания в другой обстановке, но сейчас неожиданный импровизированный концерт, прозвучавший в автобусе, выглядел неправдоподобным, фантастичным, явившимся с другой планеты. И девушки были не здешние, а оттуда.

«Ведь я ж как пчёлка тружусь, я кручусь, верчусь

Я обеспечиваю уют,

Я устаю, но потом сажусь за руль и мчусь

Послушать, как там у вас поют…»

Песня вскоре закончилась на мажорной ноте, и весёлые девушки гурьбой вышли на остановке.

Малишин поехал дальше. Его охватила грусть, к которой примешивалось некое чувство незавершённости светлой истории. Ему хотелось купить девчатам цветы. Он вышел на следующей остановке и быстрым шагом направился в обратную сторону.

Девчата шли по тротуару, весело щебеча, как стая воробушков. Они поравнялись с Петром, и он тотчас выразил им своё восхищение:

– Девочки, как же вы здорово пели!

– Правда?! Вам понравилось?!

– Было впечатляюще! Позвольте в честь такого события пригласить вас на обед!

– Ой! Правда?! Спасибо! У нас вторая пара через час. А куда мы пойдём?

Малишин огляделся.

– Где-то тут, помню, местечко было хорошее. Идёмте!

И вот они сидели в кафе на открытом воздухе, за столиком, сдвинув стулья, дружной компанией. Светило майское солнце, казалось, всюду на земле царил мир и покой. Неподалёку повар в белом переднике и колпаке колдовал у большого казана, помешивая в нём деревяной огромной шумовкой. Запахи оттуда шли сумасшедшие!

Когда с ароматными свежеиспечёнными лепёшками и горячим пловом было покончено, они перешли к свежему зелёному чаю. Из беседы Пётр узнал о девушках, что они из разных мест ещё совсем недавно огромной страны, учатся здесь в педагогическом институте, осталось два года, живут в общежитии. Все твёрдо намерены получить диплом, хотя не знают, зачем, для чего, где они применят свои знания, когда вокруг такое творится. Что бы там ни было, девушки желали завершить учёбу, а дальше уже как сложится.

Света – зеленоглазая, светловолосая. Любила читать и, как Ассоль из «Алых парусов», мечтала о добром принце.

Галя – с короткой мальчишеской стрижкой, круглолицая, вся светились детской непосредственностью.

Таня – высокая, худенькая, с угловатыми плечами, улыбчивая, с чувством юмора.

Даша – хохотушка, немного картавила при разговоре, доверчивая и открытая.

У Вероники, – единственной из всех, длинная коса, она знала множество частушек. Лицо её продолговатое, с нежной кожей, огромные карие глаза с грустинкой, как у Богородицы на иконе. Юная дева Мария с косой.

Девчата получали стипендию, хотя и урезанную, питались в буфете института, где меню состояло из неизменных сосисок с картофельным пюре или гречкой. Зато здесь всегда продавали булочки и кефир.

Родители девушек ещё не совсем старые, живут не жалуются, хотя нуждаются, им они помогают, чем могут, шлют изредка посылки, деньги. Подрабатывают без отрыва от учёбы, кто где, – уборщицей в конторе коммерсантов, продавщицей в магазине, санитаркой в больнице…

Поинтересовались девушки у Петра, чем он занимается. Малишин сказал, что есть у него семья, жена и пятилетняя дочь, что по профессии он художник, пишет картины, но продаются они нынче трудно, поэтому приходится ему брать, что подвернётся, больше халтуру, вот недавно оформил он апартаменты одного бизнесмена, расписал стены его загородного дома. А вообще он намерен скоро переезжать в Москву, где брат с сестрой давно его зовут к себе, обещали с жильём и работой.

– Здорово! – сказали девочки. – А вы можете изобразить нас?

– Могу, – ответил Пётр. Он открыл блокнот, который всегда носил с собой, и сделал быстрые зарисовки, почти одной линией карандашом, как он это умел, нарисовал всех девушек. На это он потратил не больше пятнадцати минут. Девчата удивились тому, как в рисунках художник уловил их настроение и присущий им характер...

Света, Галя, Таня, Даша, Вероника. Где они теперь? Как у них всё сложилось?

Малишин был уверен, что у девчат всё замечательно, что они благополучно окончили институт, вышли замуж, родили детей, занимаются любимым делом, – преподают в школах. А кто-то из них уже нянчит внуков.

Помнят ли они тот солнечный день и тот автобус, где пели хором задорную весёлую песню про чашку кофе?

Помнят ли того случайного художника, пригласившего их в кафе отведать ароматный плов, а затем нарисовавшего каждую из них на листочках бумаги? Сохранили ли они те рисунки?

Не столь важно, подумал Малишин.

А он всё помнил.

Девушки стояли перед глазами так явственно, будто виделся с ними только вчера, – юны, красивы, глаза искрятся озорством, искренностью, свободой!

Он налил в бокалы красного вина. Себе и жене. В мастерской на даче у Малишина просторно и светло. На мольберте установлен новый холст, он уже начат, записан свежими красками. Сделаны подмалёвки лиц девушек. Уже угадывалась мелодия сюжета. Девушки сидят на стульях с ажурными спинками в окружении осенней природы.

Жена не разделяла его привычки пить вино перед ужином, могла иногда только пригубить.

Он пожелал ей здоровья. Пожелал мысленно здоровья и девушкам. Света, Галя, Таня, Даша, Вероника. Так ли их звали на самом деле? Ведь столько времени прошло. Помнил. Он был уверен, что помнит.

Малишин спросил жену:

– А помнишь, Валюшенька, как мы с тобой познакомились?

– Конечно. Осенью в городском саду. Ты писал там аллею. Забыл?

– Вот же… Как давно всё было.

– Будто вчера, – согласилась Валентина.

Художник подлил себе ещё вина. И закурил трубку. Оранжево-алый отблеск вечерней зари отражался на лице Малишина, на руке, держащей трубку, на начатом холсте, где ярко звучали краски, точно шум морского прибоя в прибрежной тишине.