Дворик, вымощенный потрескавшимися от времени широкими плитами, с пересохшим фонтаном в виде ангелочка с отбитым рожком. По периметру дворика – дома из бурого известняка то в четыре этажа, то в три, то в один. Хотя этажами назвать их трудно, скорее, это кубы и параллелепипеды – бросили и, как дети, забыли. Нависает, точно выдвинутый ящик, чья-то квартира, углом врезается веранда, там и сям бегут открытые лесенки, тяжёлыми объёмами залезают во двор выступы, уходят в темноту ниши… Особенно примечателен обширный балкон с балюстрадой, что покоится на двух колоннах, обрамляющих вход. Колонны кривые и косые, и облупившиеся, так что виден кирпич, и явно не античных времен, хотя мастер и взял за образец ионический ордер.

В равной мере этот дворик может быть и в Греции, и в Италии, или на юге Франции, или в Крыму. Средиземноморские города мало чем отличаются друг от друга. Если в центре полисов, где стоят лучшие здания и высятся на площадях памятники особам королевских кровей, разница всё-таки чувствуется, то, сверни в какую-нибудь боковую улочку, а после в переулок, – и вот он, дворик, то ли эпохи римского владычества, то ли купцов-мореходов из Венеции.

Разговаривают тут громко, виной чему южный темперамент, прекрасная акустика и сухой жаркий воздух. Да и глупо, при здешней тесноте, шептать и секретничать. Соседей не стесняются, потому что знают с детства, потому что и не соседи они вовсе, а одна семья, пусть и нескладная. «Твоя дочь опять за полночь пришла» – «А тебе какое дело?» – «Такое, что она с моим сыном гуляет» – «Восемнадцать лет – уже взрослая!» – «Это моему восемнадцать, а твоя на три года старше. И ребёнок у неё!» – «Ты что, не любишь детей?» – «Смотря, кто отец…»

 

Их речь ему понятна. Он знает, конечно, на бытовом уровне, итальянский, испанский, французский, греческий… С детства он схватывал любой язык на лету, чем удивлял и школьных учителей, и преподавателей в университете. А позже он много лет ходил матросом на судах под разными флагами и водил дружбу с парнями из самых диковинных стран.

Недавно он сошёл на берег в этом городке и теперь стоит посреди дворика, оглядывая фасады домов и переплетения лестниц. Ему необходимо снять дешёвую комнату на короткое время, поскольку его судно через несколько дней отчалит и возьмёт курс на Америку.

Он делает вид, будто не понимает, о чём они говорят. Поэтому общается с квартирной хозяйкой на языке жестов да тех английских слов, которые одинаково известны, что в ливерпульском порту, что на индийских берегах. Их беседа, свободная от излишеств литературного стиля, заканчивается к его двойному удовольствию очень быстро: во-первых, он расстался с гораздо меньшей суммой, чем рассчитывал, а во-вторых, ему наконец-то удастся сбросить грубые матросские башмаки и вытянуть усталые ноги.

Прежде чем лечь, он снимает длинную рубаху, белые брюки из плотной ткани и вешает их на стул. На его плечах, точно погоны, татуировки – два больших якоря, соединённые цепью через всю грудь. Из-за этих татуировок он и получил прозвище Якорь. Так звали его и на «Заре», и на «Альбатросе», и на многих других судах, а теперь на «Герое», что стоит под загрузкой в местном порту.

Его комната длинная и узкая. Из угла рядом с дверью, где стоит кровать, видно, как играет солнце на мелкой расстекловке старинного окна, какими мрачными красками написана картина, исполненная в духе германской готики, и как белеет справа от окна распятие, судя по виду, хорошая подделка под средневековье.

Собственные познания в искусстве вызывают у него улыбку, ведь они ему никогда не пригодились. Окончив гуманитарный факультет университета, он решил податься на торговый флот. Расчёт казался ему безупречным: походить годика два-три по морям, заработать и вернуться домой, а уж с деньгами… На работу он не устроился, потому что везде предлагали сущие гроши по сравнению с тем, как платили на судне. Но главное, его не дождалась любимая девушка, чья красота не могла так долго оставаться без чужого внимания. Хлопнув дверью её квартиры, он снова направился в порт.

Первое время он мстил ей единственно возможным образом – в объятиях других женщин. Их было много: в разных портах, в разных странах, разного цвета кожи. Он уже не помнил о чувстве мести, позже забыл и о своей первой любви, но остановиться никак не мог. Только с годами пришло успокоение, и теперь между борделем и кабаком он чаще выбирал последний. Пил пиво и предавался воспоминаниям. Но временами, особенно после шотландского виски, на него накатывала хандра: ни дома, ни семьи, ни каких-то привязанностей…

 

Вечером Якорь отправился на поиски таверны. С грустью глядя по сторонам, где были лишь студенческие кафешки да семейные рестораны, он прошёл несколько улиц, прежде чем на одной из них обнаружил заведение с морской кухней. Хорошенько выпил, закусил и, когда вернулся во дворик и шёл по длинному коридору, в конце которого была снятая им комната, его остановили приглушённые звуки.

Два голоса, мужской и детский. Разговаривают. Дверь приоткрыта, и Якорь видит, как в глубине большой комнаты, не чета его «кишке с распятьем», стоит стол, освещённый лампой, а за столом – старик в очках, с впалыми щеками, седой головой и узкой бородкой, и девочка лет, наверное, десяти, которая сидит к Якорю спиной. Они играют в домино.

Старик долго думает, перед тем как поставить костяшку, и девочка в нетерпении восклицает:

– Ну, давай же быстрее! Вечно ты думаешь по часу.

– А куда мне спешить? – он всё-таки делает ход и глубокомысленно замечает: – Передо мною вечность.

– Вот так, – девочка отвечает молниеносно, после чего её партнер по игре начинает молча ставить одну костяшку за другой.

– Ты что делаешь, деда? – в её голосе и непонимание, и гнев, и бессилие.

– Это называется выкладка, – сообщает он таким тоном, будто работает в справочном бюро.

– Какая ещё выкладка? – она вскакивает со стула. – Ты просто жульничаешь! Нет таких правил, ты всё придумываешь, как тебе выгодно.

Теперь девочка стоит, повернувшись к двери. Она довольно высока для своих лет, хотя лицо совсем ещё детское. Огромные синие глаза, чуть вздёрнутый нос, веснушки на щеках, и даже издали Якорю видно, какая у неё белая и нежная кожа. Её длинные русые волосы рассыпаются по плечам, и она трясёт ими, в раздражении ломая всю игровую комбинацию.

– Всё равно нужно делать новый замес, – произносит старик. – В этой партии, Лора, ты уже проиграла.

То ли спокойствие старика, то ли желание продолжить игру до победного конца, то ли появившийся из темноты белый кот, прыгнувший на колени к деду, – заставляют её вновь сесть за стол. Словно бы для того, чтобы лучше следить за «махинациями» соперника, она приподнимает рожок лампы, так что становятся хорошо различимы и старческие руки с набухшими венами, и костяшки домино, которые эти руки неспешно перемешивают. А ещё Якорю видно, как девочка старается приманить взглядом хороший расклад. И хоть её мысли уже в игре, обида с лица полностью не сходит.

Тихо, чтобы не обнаружить себя, Якорь двигается вперёд по коридору и после долго лежит в своей комнате, глядя на уже тёмное окно, куда в верхний угол добирается луч от невидимой Луны и блестит на гранях стекла всеми оттенками зелёного…

 

Там тоже было всё зелено от многих ламп в абажурах, в этом ливерпульском пабе недалеко от порта. Гудели голоса людей со всего света, кисловато пахло «гиннессом», и все резались в покер. Лишь за одним столом играли в домино, вернее, в морского козла, которого моряки только и признают за игру. Туда они с другом и сели, и начали партию пара на пару. Их соперники, англичане с норвежского судна, проиграли в пух и прах, и одному из них захотелось взять реванш в кулачном бою. Его успокоил товарищ, плеснув ему виски из бутылки, спрятанной в кармане широченных матросских штанов. Тот сразу захмелел и расчувствовался. Они больше не играли, а только чокались кружками то за здоровье одного, то другого, то за морское братство. И потом англичанин говорил ему громко и пьяно:

– У меня ребёнок, – он назвал какой-то провинциальный английский городок, – а я его почти не видел. Всё время в море… А у тебя есть дети?

Он отрицательно помотал головой, на что англичанин тут же заявил:

– Врёшь. У всех моряков есть дети, только не все об этом знают.

Англичанин сделал большой глоток пива, шумно выдохнул и, опустив голову, сказал:

– Спишусь, к чёрту, на берег. Поеду к ребёнку. Пора бросать якорь, – и он повторил название городка.

Когда при нём произносили «якорь», то было чувство, будто обращаются к нему, и он внимательно смотрел на собеседника. Посмотрел и сейчас и подумал, что никуда англичанин не поедет, что все моряки становятся сентиментальными, стоит им только выпить лишнего. Хотя кое в чём этот английский пьяница попал в самую точку.

Незадолго до прибытия в Ливерпуль, в ирландском Корке, он залез в интернет, что, вообще-то, делал крайне редко, и обнаружил письмо от сестры девушки, с которой у него была случайная связь, как шутили на судне, «морская болезнь». Откуда она узнала его адрес? Он не помнил, чтобы давал его кому-нибудь. Хотя с тех пор прошло, наверное, лет десять… Во всяком случае подробности письма не оставляли сомнений, что это именно тот город, та девушка со светлым взглядом и светлыми волосами, какие не часто можно встретить на юге Европы.

Теперь они шли в Средиземное море и должны были зайти в порт, где, помнится, он провёл не худшие дни своей жизни. Весь переход в нём что-то крутилось и качалось, хотя был полный штиль, и стало качаться ещё сильнее, как только бросили якорь и он узнал, что стоять здесь будут целую неделю, пока не загрузятся апельсинами под завязку.

Город – с его романской и готической архитектурой, с его фигурами пеликанов, городским символом, едва ли не на каждом фасаде дома – ему запомнился хорошо, а вот тот причудливый дворик… Он сбил ноги в тяжёлых башмаках, до тошноты объелся апельсинами, выпил бессчётное количество паршивого местного пива, – и не переставал думать: почему он сразу удалил полученное письмо, ведь там был точный адрес, почему она не написала снова и почему, наконец, он занимается розысками, когда мог бы беззаботно и весело провести время…

 

Здесь, на юге, печёт с самого утра. Хочется посидеть под брезентовым тентом кафе, тратя мозолями заработанные деньги, – а он стоит, закрывшись ладонью от солнца, и смотрит на псевдоантичный балкон с косыми колоннами. Вспоминается этот (а может, просто похожий балкон?), – и как они выходили на него по вечерам, когда солнце укатывалось в море, и пили вино, всегда красное, и как целовались, продолжая держать в руках бокалы, и как потом, разгорячённые вином и ласками, возвращались в комнату…

Лето. Самая середина. Жара и назойливые мошки. Что теперь делать? Куда идти? Или он уже пришёл? Есть ли у него какой-нибудь план действий?

Якорь вернулся спустя несколько часов, которые провёл столь глупо, что даже сходил на рынок, где долго пререкался с торговкой сначала из-за цены арахиса, а затем потому, что та хотела его обвесить.

Во дворике ещё светло, только начинает смеркаться, и он сразу видит на балконе тех двоих, старика и девочку. Они настолько увлечены игрой, что не обращают никакого внимания на него, укрывшегося в тени одной из арок.

– Ну, давай же быстрее! Вечно ты думаешь по часу.

Видимо, это её любимая фраза, и, скорее всего, дедуля на самом деле имеет привычку никуда не спешить.

– Что ж, – говорит он и ставит костяшку, а девочка тут же в ответ – и смотрит на него в ожидании.

– Отдуплился, – бодро произносит старик.

Девочка начинает ставить костяшки и пародирует его вчерашнюю нравоучительную интонацию:

– Выкладка называется.

– Ай-ай-ай, – одной рукой он хватается за голову, а другой теребит бородку.

За свою жизнь Якорю приходилось так часто «забивать козла», что даже издали он понимает: старик нарочно делает плохие ходы. Чтобы порадовать Лолу, он, похоже, готов признать своё поражение ещё до начала партии. Но так не получится. Поэтому он делает вид, будто раздумывает над каждым ходом и старается изо всех сил.

– Ага-ага-ага, – она завершает игру, выставив три костяшки подряд, и сразу спрашивает: – Ещё одну?

– Пожалуй, – его голос звучит так, словно он ужасно расстроен проигрышем и совсем не уверен, сможет ли изменить ситуацию в следующей партии.

Всё начинается по новой. Тот же стук костяшек по столу, те же «ошибки», та же печаль на его лице и веселье на лице внучки. Только в самом конце наступает тишина, которую внезапно прерывает её возглас:

– Рыба!

Они считают очки, и, конечно, расклад в её пользу. Не скрывая радости, она предлагает:

– Деда, продолжим?

– Уже темно. Пошли в дом.

– А завтра?

– Завтра, – он задумывается и снова теребит бородку. – Завтра у меня дела. Но вечером, часов в семь… Давай сыграем в шахматы.

– Ну, ты в шахматах чемпион…

– Вот и посмотрим, – он закрывает дверь на балкон.

 

Днём Якорь пошёл в порт. Долго стоял на дебаркадере, глядя то в море, то на судно. Грузят в темпе, но апельсинов ещё полно. От одного их вида опять подступила тошнота. Захотелось промочить горло пивом, но вспомнился его мерзкий вкус, и возле самых дверей питейного заведения он повернул в другую сторону.

Назад возвращался неспешно, подгадывая, чтобы успеть к шахматной партии. Всю дорогу придумывал, с какими словами обратится к старику, с какими к Лоле. Что у неё за имя? То ли Лариса, то ли Лолита, то ли Лоуренсия… А как звать деда? Нужно представиться, расспросить его, кем он был, чем занимался. Старики это любят.

Якорю не повезло. Нет, они играли в шахматы, но дверная щель была такой узкой, что он не мог ничего разглядеть, да и слышал лишь отдельные слова. «Дебют», – поучал старик, а остальное ускользало от Якоря. «Дебют», – начинал он сызнова, и опять слова исчезали, не добравшись до двери.

С этим «дебютом» в голове побрёл на центральную площадь, где купил билеты в исторический музей и музей моря, благо находились они друг против друга. С интересом ходил по залам, всё-таки не всю жизнь был матросом, и, глядя на предметы и человеческие останки, поднятые с затонувших кораблей, раздумывал: не пропадает даже то, что ушло на дно морское, во что-то превращается, куда-то переходит, продолжается в чём-то.

И вот вечер, и Якорь пересекает двор, и поднимается по открытой лестнице, не обращая внимания, как с шутками переругиваются квартирные соседки. Оказавшись на своём этаже, он замирает от неожиданности: дверь в комнату старика распахнута настежь, и оттуда льётся яркий свет.

Перед Якорем открывается всё, что было прежде скрыто: ведущая на балкон дверь в старой раме с потрескавшейся белой краской; угловой комод резного благородного дерева; самых разных разновидностей стулья, хаотически расставленные по комнате; платяной шкаф с приоткрытой, по-видимому, сломанной створкой; чёрной масти с множеством выдвижных ящиков трюмо, зеркало которого отражает тяжёлую люстру, горящую всеми пятью лампами.

Разве был он здесь раньше? Неужели ступал по этому паркету из квадратных половиц, мыл руки над эмалевой со ржавыми пятнами раковиной, пил вино из тех высоких бокалов, что виднеются за стеклом комода? Нет, он не помнит. А помнит только кровать, широкую, низкую, скрипучую, с резными ножками и железным изголовьем в виде крыльев чайки. Но кровати нет. Значит, и все остальное поддёлка, такая же неумелая, как балкон с колоннами. Вызванный сюда странным письмом, никем не узнанный, никого не узнавший, он не станет заложником чужого безумия или злого розыгрыша. Собрать вещи и рвать на судно. Прямо сейчас.

Однако почему-то он не уходит, точно ждёт последнего доказательства, изобличающего обман.

Старик и девочка сидят к Якорю спиной на широкой тахте. Оттого, что тахта ветхая и сильно провисает, в поле его зрения только их плечи да склонённые над чем-то головы.

– Вот твоя мама. Она здесь ещё школьница, чуть старше тебя.

– Сколько ей лет?

– Давай посмотрю, – он, вероятно, переворачивает фотографию и читает: – Тринадцать лет.

– А сколько ей было бы сейчас?

Старик задумывается, после чего сообщает, то ли сбившись со счёту, то ли не желая вдаваться в подробности:

– Гораздо меньше, чем мне.

Странно, но Лолу такой ответ удовлетворяет, скорее всего, ей хочется быстрее перейти к следующей теме:

– Деда, когда мы к ней поедем?

– Думаю, через неделю, в субботу. Давно мы на её могиле не были…

– Месяц уже.

– Нет, Лола, скоро два будет.

– А почему так долго?

– Не получалось. Спина болела, ноги. Старый я, внучка.

– Какой же ты старый? Вон, как в шахматы играешь – раз-два и мат.

Он молчит и дальше листает альбом, показывая маму то на занятиях в колледже, то на городском празднике несущую на шесте фигуру пеликана, то на свадьбе у подруги, пока девочка его не перебивает:

– А фоток папы ни одной.

– Я тебе говорил, он погиб.

– Но до смерти он же снимался?

Старик снова молчит и снова листает альбом.

– Деда, ты не ответил.

– Понимаешь… Он же был моряк, им запрещено делать фотографии.

– Правда?

– Все об этом знают.

– А почему запрещено?

– Служба у них такая… Секретная.

– Расскажи, что с ним случилось.

– Я же тебе…

– Ну, расскажи!..

Прежде чем начать, старик что-то бормочет, а затем решительно захлопывает альбом.

– Был страшный шторм, корабль качало из стороны в сторону. Палубу заливало водой, и сбивало с ног матросов. Но твоему отцу, как самому мужественному, приказали выйти наверх.

– Зачем, деда?

– Приказы на флоте не обсуждаются. Он выполнил задание капитана. Но на обратном пути огромная чёрная волна накрыла его с головой. Это был последний миг его жизни.

– Папу искали? – всхлипывает девочка.

– Да где же его найдёшь в шторм? Погиб, как герой, как настоящий моряк. Ты можешь им гордиться.

Девочка уже плачет. Она обнимает старика, кладёт голову ему на плечо.

– Деда, я тебя очень сильно люблю… И, знаешь, даже если бы был жив папа, я всё равно любила бы тебя больше, чем его.

– Лола, – он гладит её по голове, – Лола, не волнуйся…

– Потому что ты меня воспитал, потому что ты со мной с детства. У меня ни мамы, ни папы. Только ты один, самый-самый любимый!

– Я тебя тоже очень люблю, девочка моя!

Он встаёт, кладёт альбом на тумбочку и говорит, сдерживая слёзы:

– Сейчас должна придти тётя Клара. Нужно прибраться. Ты мне поможешь, внучка?

– А что надо делать?

– Ну, начнём с этого угла…

 

Он рванулся к своей комнате. Там на спинке стула и в шкафу висела его одежда, которую он сгрёб в кучу и засунул в саквояж. Других вещей у него не было.

Быстрым шагом, не в силах посмотреть в сторону комнаты, дверь которой по-прежнему была открыта и оттуда всё также доносились голоса, он выскочил в темень ночного двора. Затем долго шёл плохо освещёнными улицами, тротуары которых становились всё уже и уже. Сворачивал не туда, возвращался, ходил вокруг одних и тех же площадей, пока всё-таки не выбрался в район порта. Там он нашёл гостиницу в два этажа с номером, выходившим окнами на порт и на улицу, которая сплошь состояла из кабаков и домов под красными фонарями. Три дня, ожидая окончания погрузки, он провёл на этой улице, иногда лишь под утро возвращаясь в свою ночлежку, где пахло апельсинами вперемежку с плесенью.

Он пил пиво и играл в морского козла. Ему редкостно везло, каким бы пьяным он ни был. Его соперникам казалось, что он стучит костяшками наобум и вот-вот непременно ошибётся, тем не менее, удача ему не изменяла.

В последний день перед уходом в море он сложил выигранные деньги в большой кожаный кошель и покачал его в руке, ощущая приятную тяжесть. На почте его груз поместили в контейнер, прикрепив к нему бирку с адресом.

– Точно дойдёт? – спросил он, покачиваясь возле почтовой стойки.

– Точнее, чем вы к себе домой, – с нагловатым южным юмором ответил молодой парень в синей форме с изображением почтового голубя на груди.

– Сегодня вечером отчаливаем, – он наградил парня пьяной и бессмысленной улыбкой и зачем-то уточнил: – Идём на запад.

Как принято в этих местах, ему пожелали попутного ветра и почтовый служащий, и стоявшая за ним в очереди старушка, и чернявый подросток, вертевшийся рядом. А он неверной походкой дошёл до дверей, где обернулся, чтобы повторить:

– Отчаливаем сегодня вечером.

Судно «Герой» с грузом апельсинов и других цитрусовых на борту направлялось из Европы в Америку, имея конечной целью порт Бостон. В Атлантике судно попало в обширный циклон со шквальной силы ветром. Свободные от вахты моряки пережидали шторм в каютах. Только когда ураган стих, заметили пропажу матроса по кличке Якорь. После бесплодных поисков решили, что он зачем-то выбрался на палубу, где был смыт за борт океанской волной.

© Vinchi Group - создание сайтов 1998-2026
Илья - оформление и программирование