Дунин поклон / Архив номеров / ВЕЛИКОРОССЪ

Дом пропах нежитью. Быстро это наступает, очень быстро. Дом не топится, и плесень, и грибок тут как тут. Иконы одиноко стоят, некому теперь зажечь лампадку, последнюю лампадку деревни. А дом, глядя на это, словно умоляет – приди хозяюшка, растопи печь –и дом, и стены, и амбар, двор, и даже погреб, где до сих пор стоят банки с вареньем, лежит проросшая картошка, консервы, на случай гостей, самогонка, все они умоляют, чтобы пришла хозяюшка, но нейдёт, улеглась Евдокеюшка на родном погосте…

А всего каких-то два года назад в этом деревенском доме мылись потолки, и не только на Пасху мылись, а когда к старухе родственницы приезжали из далёкого сибирского города, они помоложе, которых до сих пор старуха девками называла, тоже уж за полтинник хорошо перевалило, но вот понравилось им, что девками называют, прям помолодели душою от таких слов, для старухи они навсегда именно девками и останутся. Ездили всю дорогу их мамы к сестре, путь длинною в пять тысяч километров, теперь Настя от коронавируса померла, Мария состарилась, «силы невладают», бает тётя Маша, а если бы сестра не померла, то так бы и ездили до последнего вздоха, и это не глупость какая-то, как сказала однажды одна толстая, давно не ездившая в родную деревню их же землячка, не к кому ей было ехать. Только ведь, зачем такие слова говорить, «глупость», словно ядом прыскать, сокрушалась бывало сестра Настя, это тяга к родному очагу, к дыроватому старому дому, и ничего сильнее, ничего роднее этой самой тяги нет на белом свете. Сколько бы ни тянуло, а всё заканчивается. Вот и ездили девки, и ещё собирались, да вот померла старуха, время пришло, и померла. Перед тем, как помереть, прибрала избу, настелила новые половики, долго молилась, с неделю вообще почти непрестанно, сна не было, закончился сон, понимала, что так надолго её не хватит, дивилась, как это она ещё на ногах держится, снова молилась. В печи пироги испекла, думая, знамо дело, о том, доведётся ли ещё отведать любимую еду. Эх, и пироги были у мамани, Татьяны Ивановны, у меня не такие вкусные, но что же поделаешь. Мама-то, бывало, кашу пшённую в начинку клала, и ели, самые вкусные пироги казались.

Не всем, далеко не всем, дано знать, когда помрёшь, а тётя Дуня знала. За её молитвенный подвиг, видно, Господь одарил её сердешную эдаким даром. Обошла она за эту неделю, сильно покосившийся двор, долго держали широкие дубовые столбы постройку, да у всего свой срок, но сильно покосившиеся эти самые столбы всё же удерживали немалый вес, словно твердя хозяйке, нет, выдюжим, а уж коли, ты помрёшь, то и мы завалимся, для кого тогда нам жить, и сушило завалится вместе со старым неизрасходованным сеном, где бывало куры себе гнёзда делали, да яички несли. А ты, сердешная, лазила по лестнице на эти самые сушила, да с яйцами в ладонях слазила с лестницы, многие лета – мы всё помним. Сколько лет простояли мы, сколько молока, творога, сметаны, масла, яиц, мяса, ты продала, и раздала людям, Евдокеюшка.

А теперь уже давно двор в страшном запустении, но дров много запасла, как в деревне без дров будешь, вот и запасала всю жизнь, всю надсадную жизнь. Но старуха посреди двора провела свет, лампочка светила прямо в середине. И вот такая картина открывалась: двор сильно заваленный, а в середине сидит человек и плетёт корзины, опять же, для людей. Жаль, корзины не все распродала, может, кто после моей смерти себе возьмёт, вещь-то нужная в наших краях, да везде поди корзинки-то надобны, у нас вон всю дорогу картошку в них нагребают, а в городе в вёдра. Мучила Настю, Машу, дрова всё пилили, кололи, теперь вон сколько много останется, кто не то заберёт, поди. Один, большой, новый чугунок в амбаре, тоже, поди, кому надо возьмёт, ложки деревянны, расписные, все почти раздала, а чё там в чулане-то осталось, сундуки только пустые почти, старинны, много им лет, поди триста, мама говорила, а может, больше, кто шшитал.

Церкву в 1720 году поставили, яйцы в замес добавляли, крепкие стены по сю пору, а люди-то раньше тут жили, надо думать, а чего думать, и так понятно, что раньше, потому и церкву поставили. И Серафим Саровский в нашу церкву приходил, энто всем ведомо. Остальная посуда у меня старая, никому не нужная. Всё говорила сестра Настя, холодильник купи себе, а накой он мне, глубокий погреб, всё и так хранится хорошо. Люди осуждали меня, мол, деньги у тебя всегда есть, а как же их не будет, всю жизнь в колхозе работала, пенсия, продукцию свою продавала, и много кто на свадьбу приходил денег занять, и ни одному не отказала, деньги обесценивались, а возвращали ту сумму, которую брали, и ничего, никого не попрекнула. Я знаю, осуждали многие, говорили, зачем тебе деньги одной, а я ведь только и делала всю жизнь, что раздавала людям деньги, да в церковь носила. На людей сроду не угодишь, сколько уж померло, а они все в моей памяти, и никого не осуждаю, жалею, очень жалею, что не пожили подоле. Ух, и порезвились же мы все молодыми, сколь сил было, в нынешних молодых нет столько силы, сколько в нас было. Вижу же, идут по рынку, я корзины продаю, а навроде молодые, а какие-то бессильные, ну видно же, видно. Насмотрятся свой телевизор, вот и силы отнимает, там ведь редко хорошее говорят, расстроится человек, вот какое тут здоровье после расстройства надобно, попробуй выдюжи. Нет. Не выдюжишь, вот и слабые потому. Хорошо, что я свой телевизор выкинула. Так спокойно стало. А чего? Сколь лет не смотри его, включишь, снова войны, убийства, плохое, редко хорошее покажут, редко.

Села на избяную лавку, подумала, вот завалюсь, помру, сколь пролежу, социальный работник, он когда придёт, всяко бывало, не буду о грустном. Замуж не вышла, детей своих нет, так у нас полдеревни незамужних было, а может, больше, всю жизнь колхозна работа, надсадушка. Изработались напрочь, после уж мы какие бабы, лошади самые настоящие, но и у нас сила закончилась. Завидовали, конечно, мы, незамужни девки, тем кто счастливо живут, ребятишек рожают. Где на полдеревни женихов наберёшь? Мечтали о счастье, а вдруг случится, не случилось. Хорошо Господу, да Богородице, святым молилась, и слышали святые мои молитвы, а так бы совсем грустно было. Я ведь знала, что сестра Настя померла, никто не говорил, а знала, а когда сообщили, не новость это для меня была, вот какое дело. Я бы пожила дома-то, а сил уж нет, печь топить, дрова таскать, воду из колодца приносить, и так слава Богу почти до девяноста лет таскала, всему конец наступат.

Поеду к племяннице Прасковье, там у неё и помру. Тяжёлое это было решение, но к ней в дом могли не прийти целый месяц, именно в её случае так и было, вот и решилась. Уж сколько раз такое бывало, принесёт со двора охапку дров Дуня, а в охапочке этой всего два полешка, натаскает потихоньку, а сил затопить печь нет, повалится без памяти, сколько пролежит, одному Богу известно, потом только затопит, а в избе уж давно холодом веет, выстудилась изба, хорошо в телогрейке была, а так бы простыла напрочь.

Много лет звали сродники в Сибирь к себе жить, там у сестры двухкомнатная, одна живёт, все удобства, ух и звали же её, изо всех сил звали, понимали, каково человеку тут одной, но не поехала, а теперь уж, и сестры нет, племянник, сын сестры звал с женою Ириной, нет, не поехала. Решила давно про себя, никуда не поедет.

И вот последний поклон дому отдала Дуня. О чём думала в те часы Евдокия Андреевна, никто и никогда не узнает. Взяла из сундука вещи, свой давно припасённый смертный узел. Молилась, долго смотрела на дом. Ни один человек на земле не видел её сердечный, последний поклон дому, некому видеть, все земляки на погосте улеглись. И пошла привычной дорогой, прошла речку, сняла резиновые сапоги, аккуратно положила возле куста, может, сгодятся кому. Поднялась в гору, там деревня ещё жива, стоит храм, его потихоньку восстанавливают, не то что её деревеньку, именно она почти до девяноста лет сторожила деревню, последняя лампадка деревни. В верхней деревне автобус приходил два раза в неделю. Переживала, пустят ли её в автобус с палкой, без неё трудно ходилось, пустили. Вот на него на последний в её жизни автобус и угодила Евдокия. Сколько корзинок перевезла на автобусе, сколько продала, раздала, сроду не сосчитаешь, не ошибёшься, если скажешь, что у тысяч людей её корзинки, ей-богу не ошибёшься. Ехала она в посёлок к племяннице Прасковье, переживала, конечно, людей беспокою, трудное решение, очень трудное, очень. Прасковья с мужем Василием встретили хорошо. Пожила неделю, тепло, печь топить не надо, лепота, и кормили хорошо. Дивилась Дуня, ну надо же, Прасковья-то, на завтрак одно, на обед другое, на ужин третье, и каждый день разное спроворит, а я сварю картошку или кашу, и ем два, три дня. Вкусно готовит Прасковья, я так не умею, у меня всё мама готовила, а я всю дорогу в колхозе работала, так и не научилась, как другие, готовить, привыкла эдак вот жить.

Исполнилось незабвенной Евдокеюшке девяносто лет. Звонили из далёкой Сибири родственники, поздравляли. Со всеми поговорила, мысли разговорные были чёткими, прямо чеканными, никакой деменции не прослеживалось, разговоры об ушедших сродниках, о живых. А вскоре перестала есть бабушка Дуня, как Прасковья ни уговаривала, нет и всё, три дня пролежала, попросила воды, которую «водицкой» называла, в Нижегородской, бывшей Горьковской области, старики на букву «ц» наворачивали. Испила водички, перевернулась, ножками маленько дрыгнула, и нет Дуняшки.

В деревне, куда ещё ходил автобус, из которой Евдокия уезжала, частично восстановили старинный храм, там и отпевали Евдокию, отпевание шло больше часа. Некоторые удивлялись, почему так долго, было холодно, но молодой священник, глядя на Евдокеюшку, всё отпевал и отпевал. Так и похоронили, человек двадцать было на похоронах. Зима была снежной и холодной, до деревни не добраться. А по весне Прасковья съездила с мужем на погост, и прикрутили к кресту Евдокеюшкино фото, которое ей прислали из Сибири сроднки, где она изображена в белом платочке, и стоит рядышком с домом, белые ставни видны хорошо, и болты подкрутили на оградке. «Рядышком с мамой Татьяной, и тётей, которую все звали Кокой, улеглась и Дуняшка», подумала Прасковья, какие тут ещё мысли будут…

Племянник на похороны не приехал, у него на одном глазу минус четырнадцать, другой почти не видит, часто болеет, половину пенсии отдаёт за квартиру, облучение в онкологии проходил, но копит потихоньку, мечтает отдать последний поклон тёте Дуне, бабушке Тане, дому. Эх, и поездил он на уборку картофеля к Дуне за пять тысяч километров, эх и поездил, много лет такое было, сбудется ли его мечта, одному Богу известно. Звонят родственники из Сибири, благодарят Прасковью, за то, что похоронила Дуню, у родственников здоровье тоже некудышное…

Пока не начинает сильно пробегать крыша, жилище стоит. Сколько радостей и горя было в тебе, дом бабушки Дуни, и непременно в углу иконы, так это любой дом возьми, такое же однако будет. Такое-то, такое, да вот этот дом один из последних на деревне жизнь прекратил. Сам-то он ещё жил, а вот человек помер. А другие дома развалились, которые на дрова купили, которые на другие нужды пошли, которые сгорели, разные причины, тоска от всего этого страшенная, самая что ни на есть страшенная. Стоит теперь Дунин дом, зарастает клёном, травою. В нашей навеки родной России таких похожих историй полно. Проживая жизнь, мы любим людей, а это самое главное. Как же дорог сердцу Дунин поклон…