Совсем другая свобода / Архив номеров / ВЕЛИКОРОССЪ

– Я никогда….

Сказать о себе «шлюха»? Ни за что!

Она не смотрела по сторонам. Она (и это для всех было очевидно) ощущала себя в одиночестве.

– Я никогда ею не была, – наконец сказала после паузы с гневом в голосе.

Её брови сдвинулись.

Люди оценивающе смотрели на неё, они имели свои догадки по поводу случившегося с ней. Физически сильная, натренированная, да и сила воли у неё имеется, так думали о ней. Да, в ней явно есть нечто.

Кто-то вздохнул. Атмосфера мертвенности была нарушена, народ ожил. Люди переглядывались, подкашливали, как бы на что-то намекая. Сквозь зарешечённые окна в зал судебных заседаний били солнечные лучи, расщеплялись на миллиарды пылинок. И это сочетание солнца с пылью наводило кого-то на размышления о бессмысленности жизни, а кого-то утешало мыслью о близости лета. Впрочем, всех одинаково объединяли усталость от долгого нахождения в душном помещении и желание сытно перекусить.

– И это всё? – послышался над всеми обращённый к Безуглой железный голос.

Она стояла, опустив голову, и кому-то казалось, что она заплачет. Но слёз не было. Она даже выразила готовность искупить свою вину любой ценой. Так и сказала – «любой ценой». Эти слова вызвали сочувственный отклик, люди качали головами. Её заявление не было фигурой речи. Она действительно хотела искупить тюремными страданиями свою нескончаемую вину.

Однако вместе с раскаянием в ней уживалось упрямое чувство, что иначе поступить она не могла.

– Лучше сгнию на зоне… Зато…

Это было последнее, что от неё услышали те, от кого зависело вынесение ей окончательного приговора.

Вскоре всё закончилось. Народ с облегчением покинул неприятное место. Шум, движение, шарканье ног, стук отодвигаемых стульев, человеческое присутствие – всё затихло. Всё исчезло, и казалось, что с наступлением тишины, под лучами весёлого солнца, жизнь начинается заново.

И действительно, жизнь вновь и вновь вокруг для всего и вся начиналась каждый день заново, и никто не мог с этим поспорить. И люди, оживлённо спешившие каждое утро по множественным делам, озабоченно думали об этих своих делах и были уверены в том, что они, люди, являются главными вершителями своих судеб.

Но вот Анастасия Петровна Безуглая больше не имела возможности ни так думать, ни так вести себя. Теперь она зависела от чужого зла и чужих прихотей, от жесточайшей дисциплины тюремного бытия, а также и от тех, кто обитал внутри тюремного мира как рыба в воде. И было тех рыб, распорядителей её ежедневного существования, великое множество – от многочисленных надзирателей, охранников, сокамерников, до высшего начальства.

В городе обсуждали громкое дело.

И были такие, кто был на стороне убийцы. Преимущественно сострадание к Анастасии Петровне Безуглой испытывали те, кто хорошо был знаком с нею. Они с сожалением говорили о Безуглой в прошедшем времени, как будто не она, а её убили: «А знаете, что бы там ни было, но она была светлым человеком! Да-а, какое горе, такие люди, как она…». Вспоминали, как она спешила на выручку к попавшим в беду, помогала, чем могла, нуждающимся, и многое другое… Словом, признавали, что Безуглая была человеком, конечно же, очень даже добрым, и очень даже отзывчивым и честным…

Но город продолжал жить своей жизнью, и скоро уже обсуждали другие происшествия, а об этом случае не вспоминали.

Молчание стало для неё главным средством защиты от всего и вся там, где теперь проходила её новая жизнь. И смотрела она на эту новую жизнь не так, как все минувшие годы, то есть когда она различала разнообразие красок и испытывала радость от окружающего бытия. А смотрела и видела мир отныне совершенно другим. Ну, как это происходит с человеком, надевшим чёрные очки.

Мир стал чёрным, всё растворилось в черноте. Так, как растворилась белая простыня, которую расстелили на полу при входе в камеру те, которые в первый день прибытия к ним Безуглой желали испытать новенькую. Она скользнула взглядом по чистой простыне и прошла по ней так, будто идёт по грязи, будто вступает в ад. И именно так она и ощущала себя. Ей было всё равно, белое или чёрное под ногами и вокруг неё, всё – обман зрения, и эта белая простыня, и эти любопытствующие взгляды незнакомых людей, замерших как стая волков в ожидании чего-то... А ожидали вот чего – попадёт ли новенькая в приготовленную ими ловушку. И когда она с безразличием наступила на чистую простыню, сокамерницы признали Безуглую за свою.

От неё ждали исповедь о прошлом. Но она на расспросы не реагировала. Если мешали молчать, посылала матом, выучилась которому вопреки домашнему воспитанию в годы войны. За её сдержанность, за всё, что произошло с ней, в том числе и за успешно выдержанный экзамен с простынёй, от неё отстали.

Тюрьмы, переезды, колонии, окрики надзирателей, грубость, а то и подлость окружающих людей, недосыпание, плохая пища, нехватка элементарного, невозможность нормальной гигиены, и многое подобное из того, что происходило в её новой жизни, всё это мелькало будто мимо сознания, и только тело механически участвовало в тяжёлой суете.

Постоянным местом пребывания для неё стал край света – тундра, вечная мерзлота, полярные ночи… На окраине мира, где, казалось, и жизни не может быть. Но эти безлюдные пространства холодной тьмы тундры, вой пурги, бездна ледяных небес – ничего этого, напоминающего о существовании по ту сторону колючей проволоки свободного мира, не проникало внутрь колонии. А в людях, какими бы они ни были, и за что бы ни сидели в этом скорбном месте, оставались надежды, мечты и, конечно, мысли о свободе. Мечтание о свободе было главным, что объединяло осуждённых, каждый из них видел смысл всей своей жизни вернуть себе ту свободу, которую утратил.

С течением долгого изнурительного времени поведение Безуглой было признано начальством примерным. В ней видели образец человека дисциплинированного, выдержанного и надёжного во всех отношениях. «Такая не подведёт», – говорили о ней. Порою ей разрешалось побыть чуть больше времени на прогулке. Это было самое её любимое. Она смотрела на небо. Что там, дальше, выше этого неба, думала она и, задрав голову, смотрела в надежде на что-то такое, чего и сама не могла понять.

Её определили на такую работу, которую иные даже считали почётной. И хотя перед назначением Безуглой на эту работу произошли из-за неё разногласия внутри высшего звена руководства, выдвигалось мнение, что это слишком и так нельзя, и вообще не надо подобное позволять в отношении вот таких, пропащих, даже писали на самый верх жалобу по такому случаю, тем не менее тот, за кем было последнее слово, настоял на принятом решении в силу своего глубокого личного уважения к ней как к человеку стоящему и надёжному, о чём он открыто всем и сказал, и вопреки всему Безуглую определили на привычную для неё работу. Всё, что требовалось в этих условиях, она выполняла чётко, её действия были такими же ловкими, как и когда-то...

Как и на камбузе, где в военные годы работала мойщицей посуды, ей поручили на зоне мыть котлы, миски, драить всё, что требовало чистоты, и так же, как и там, в море, у неё дела шли, в общем-то, безупречно. Никто, конечно, не мог знать, что скрывается за этой внешней безупречностью. Её каменное лицо с годами ещё больше окаменело, узкие губы, казалось, и вовсе перестали разжиматься. Она их так плотно сжимала, словно боялась растерять что-то из той пропасти, которая была в душе, и тьма, что наполняла эту пропасть, рвала душу на части. Что там было, в той бездонной яме, она не знала, только мучило это ужасно, безнадёжно, и тогда она ещё более ожесточённо шуровала тряпками, драйками, и заставляла себя ни о чём не думать, ничего не чувствовать.

Когда нескончаемые годы заключения подошли к концу, она попала в ловушку, и срок продлили на так много, что теперь и конца, и края нельзя было увидеть впереди.

А случилось вот что. Её второй раз в жизни назвали корабельной шлюхой. Как на том самом проклятом танцевальном вечере в приморском городе более пятнадцати лет назад, куда без особого желания заглянула за компанию с подругами по общежитию.

В той своей прошлой жизни она была переполнена мечтами о счастливом будущем. Война закончилась, вокруг всё ликовало, и подошедший к ней лейтенант тоже по-своему радовался, но он был пьян.

– Приказываю. Шаг вперёд, мамзель, на танец со мной, ать-два.

Его грубо зашитая после ранения бровь прыгала, и весь он будто прыгал, покачивался и держался с трудом на ногах. Он с ухмылкой протянул к Анастасии руку. Он хотел ухватиться за девушку, чтобы не упасть. Но она отступила в сторону, и другие поддержали лейтенанта за локоть.

Она увидела в его глазах бесстыдство, почувствовала гнусное, похотливое, чего терпеть не могла в мужчинах. Она отвернулась и ушла. Подруги оглядывались, звали к себе.

Послышались смешки в адрес неудачника, кто-то сказал: не по зубам красавица.

И вот, уязвлённый, разобиженный, лейтенант выкрикнул в её адрес поверх толпы то самое, ставшее для них обоих роковым: «Шлюха корабельная!»

Вокруг было много знакомых, люди знали друг друга в лицо, по имени, и главное, уж про кого-кого, но про неё, Безуглую, знали: она шлюхой не была, как говорится, ни разу.

Она умела дать отпор непрошенным кавалерам. Её воспитали родители так, что она отлично знала, какой именно должна быть честь. И крепко держалась за эти, усвоенные в семье, традиции.

И вот её назвали мерзко, гнусно, несправедливо... Такое проглотить для неё было хуже смерти. У неё был пистолет. Его когда-то она получила из рук мичмана, одного из ненужных ей ухажёров. Он особо сильно приударял за ней, и однажды она так же особо сильно наградила его чугунной сковородой по голове. Настырный жених, придя в себя, под напором чувств и подарил Анастасии этот самый пистолет с торжественным напутствием:

– От чистого сердца. За то, что бережёшь честь смолоду. Стреляй в каждого гада, кто посягнёт на тебя.

В кармане помимо пистолета лежал билет на поезд. Утром Анастасия должна была уехать на родину к родителям, её ждали. В мыслях она уже была вся там, дома, она накупила для близких гостинцев и радовалась скорой встрече.

Пистолет оказался таким хорошим, что с одного выстрела выполнил сразу две задачи: отправил одного человека на тот свет, а другого человека в тюрьму.

И вот, спустя очень много горького тюремного времени, Безуглая оказалась перед выбором – жизнь или смерть, честь или… Перед ней стоял солдат, от него зависела сейчас её дальнейшая судьба. Он хотел, чтобы...

– Я знаю место, где мы сможем с тобой этим заняться, – сказал он. – Тебе пришла пора на волю, но если откажешь – я тебя не на волю, а в гроб отправлю. И мне за это ничего не будет, уж поверь на слово.

Солдат улыбнулся.

Улыбка получилась виноватой.

– Откажу, – ответила она.

– Я знаю про тебя всё, – сказал солдат и огляделся по сторонам, он не ожидал отпора и растерялся.

Солдат почему-то решил, так ему казалось, что обитателям этого мрачного мира, в общем-то, на всё плевать: честь, совесть, добро или зло, какая разница, лишь бы дожить до конца срока и вырваться из омута, подальше от этого страшного, мучительного зарешечённого ада.

Пыхтели на плите котлы с похлёбкой, приближалось время обеда.

– Ты корабельная шлюха, вот за что ты сидела. Говорят, человека убила, так потому и убила, что шлюха, – солдат засмеялся.

Он снова оглянулся. Он опасался, что на них обратят внимание.

Солдат был молод. Моложе её намного. Так, мальчишка. Глаза непонятные, глупые, как ей показалось. Да и не глупец ли, если посмел вот так…

Он не успел ничего понять, как уже лежал на полу и не подавал признаков жизни. Она знала запрещённые приёмы, была хорошо подготовлена для боя, умела обезоружить противника, а этот мальчишка, конечно, не имел понятия, с кем имеет дело.

Мальчишка, на её счастье, пострадал не очень сильно, с жизнью, конечно, не расстался, но её это не спасло от нового жесточайшего приговора. Ей добавили ещё так много лет, что жизнь на этом, казалось теперь, закончилась навсегда. И после ледяных тёмных карцеров, голода, жажды, одиночных камер и многого другого, неизбежно тяжкого, она вновь мотала и мотала обновлённый срок.

А потом, после череды мытарств, после издевательств, жестокости, ненависти, угроз, вдруг, как милость, как награда за испытанные кошмары, опять те же, будто успокоительные процедуры, – кастрюли, котлы, миски. По какой-то, как кому-то казалось со стороны, милости свыше, Анастасию вновь, не чудо ли, вернули в привычный кухонный мир. Её губы, однако, по-прежнему не разжимались, а глаза никуда не смотрели и ничего, кроме работы, не хотели видеть.

Казалось, жизнь застыла на месте. Только эти котлы, тряпки, полы, столы, кастрюли, душный воздух, копоть, пар, жар от плит.

Да, казалось, жизнь застыла, и ад, в котором заключалась эта жизнь, будет вечен. Но годы добавляли морщин, седых волос, болезней, и это опровергало предположение, что жизнь стоит на месте. Нет, жизнь не стояла, она уходила, уходила в прошлое, оставляя старость для тела, и пустоту для души.

Вокруг менялись люди, приходили новые заключённые, уходили на волю старые, а другие, как Анастасия, жили так, будто им хотелось здесь жить, не торопясь в тот мир, где много солнца, света, туда, где есть будущее и надежда на счастье.

И снова, под конец второго срока, у Анастасии произошёл срыв, она подралась с одной. Кто это был – не имело, в общем-то, значения. Потому что это Анастасию не интересовало. Она видела, что эта женщина говорит много злых слов, обижает тех, кто не может ей противостоять, и делает такие вещи, которые никак не могли оставаться безнаказанными.

Подрались они жестоко, беспощадно. Это случилось ночью. Дрались под наблюдением сокамерниц, один на один, молча, чтобы не привлечь внимания. Победила Анастасия. Та, которую она победила, сильно пострадала в драке, но не настолько, чтобы расстаться с жизнью.

Однако дожить до утра ей не дали другие заключённые, которые ненавидели свою мучительницу и хотели мести.

Всю вину Анастасия взяла на себя, никого из тех, кто после неё принял участие уже в коллективной драке, не выдала.

Очередной срок Анастасия выдерживала так же упорно, твёрдо, как и раньше.

В стране началось новое время. К ним приехал священник. Обещали интересный разговор о душе и вечной жизни за гробом.

Анастасии Петровне шёл седьмой десяток, и она теперь часто думала о смерти. Ей было всё равно, когда она умрёт. Но её мучило другое. Что будет после смерти?

У священника было доброе усталое лицо. Он был немолод, седая борода добавляла ему годов. Он говорил неспешно, умиротворённо, его голос был приятен, как и все те хорошие слова, которые он говорил. А говорил он о добре, которое есть в каждой душе человеческой, о счастье, его заслуживает тоже каждый человек, а главное, о той вечной прекрасной жизни, что ждёт душу после смерти. Там будут такое счастье, такая радость, говорил священник, и его голос звучал убедительно.

Вместе с другими, кто поверил в его слова, она дала согласие принять Крещение, и ждала этого дня. Что-то должно произойти, думала она, но что именно, не знала.

И да, она не ошиблась, что-то произошло. Её глаза будто увидели иное, уши будто услышали то, чего она не знала никогда, она почувствовала такую радость, какой не знала. Её душе стало так тепло, так хорошо… И она, после исповеди, после Причастия, плакала ночью, тайно, и была рада слезам, светлым, радостным, облегчающим...

Её снова, уже в третий раз, ждала близкая свобода. Но она теперь иначе смотрела на жизнь, и в её новом понимании этой новой жизни было осознание, что главное – это не та свобода, к которой шла многие-многие десятилетия, а совсем другая свобода, да, совсем-совсем другая свобода…

В качестве награды за образцовый труд начальник на прощание вручил ей лично от себя кирзовые сапоги и телогрейку.

Она знала, что будет, когда окажется за опутанным колючей проволокой высоченным и длиннющим, будто до горизонта, возведённым руками зэков тройным дощатым забором. Но всё равно будто впервые в жизни услышала шорох прохладного ветра, ощутила ненавязчивый, слабый и такой милый, такой чудный запах летней тундры. Ещё она увидела перед собою мягкую грунтовую дорогу, которая вела куда-то в небо, да, туда, именно в небо вела эта дорога.

И Анастасия Петровна не смогла идти. Не потому, что не могла. Могла. Сил вполне хватало и идти, и жить дальше. Но тут что-то иное, что-то совсем иное охватило её, что это было, этого она объяснить и самой себе не сумела бы.

Она опустилась, как на подушку, на свой мешок с нехитрым скарбом, и долго сидела, скрючившись, и смотрела, смотрела куда-то вдаль, и будто видело невидимое...

Боже, Боже, сказала она про себя, но получилось вслух.

Ты есть, сказала она снова.

Ей никто вроде бы не ответил. Во всяком случае, солдаты, что прошли мимо и покосились на устроившуюся возле дороги старуху, ничего не услышали.

Но она знала, что ответ есть. И этот ответ здесь, в её сердце.