Не буди лихо, пока оно тихо

(русская народная пословица)

 

Трое подростков – двое парней и девушка, ранним июльским вечером шли по извилистой лесной тропе. Лес, словно готовясь к предстоящему празднику Рождества Иоанна Предтечи, был расцвечен всеми оттенками зелёного – от тёмно-малахитового до нежно-бирюзового. По обе стороны тропинки то и дело встречались разноцветные сыроежки, розовые волнушки и семейки жёлтых лисичек, а кое-где проблёскивали коричневым глянцем шляпки подберёзовиков.

Однако подростки не обращали внимания на окружающие красоты и дары природы, а целеустремлённо шагали к некой одним им ведомой цели.

Первый парень, очевидно лидер этой маленькой компании, поскольку был на голову выше и явно старше прочих, шёл молча, не оглядываясь. Стройный, загорелый, с белокурыми или же сильно выгоревшими на солнце волосами, что кудрявились крупными локонами, он мог бы считаться красавцем, когда бы не вечно приоткрытый толстогубый рот и чрезмерно выпуклые, обрамлённые белёсыми ресницами глаза, смотрящие на мир с рыбьим безразличием.

Следом шагал чернявый паренёк лет пятнадцати. Он курил и при этом ежесекундно сплёвывал, точно задался целью пометить слюной весь свой путь – от начала и до конца.

Замыкавшая группу девушка, не отрывавшая взгляда от экрана смартфона, имела видимые черты родственного сходства со смуглым плюющимся юношей; несмотря на юный возраст, уже было заметно, что она некрасива.

– Гришка, блин, – нарушил тишину подросток, шедший вторым, – ну и где твоя, блин, воронка? Долго нам тут, в натуре, шариться?

– Скоро, – ответил названный Гришкой. На выходе у него получилось нечто вроде «фкоро», точно его язык был слишком толст и оттого большинство согласных превращал в шипящие. Впрочем, особенных трудностей для понимания этот дефект не вызывал, поскольку словарный запас Григория был невелик и зачастую ограничивался несколькими матерными фразами.

– Бли-и-н! – недовольно протянула девушка, засовывая смартфон в задний карман джинсов, – Связь тут ваще на нуле, полная жопа. – И обращаясь к вожаку компании, спросила: – Гринь, а чё это болото зовут «Яшкиным»?

– Яфек много, вот и...

– Чё за «яшек»? – удивилась она.

– Яффериц, ну!

– Ха-ха! – прикололся чернявый паренёк. – Это чё, типа, сельская феня: яшки – ящерки? Полный непрохил. А я втыкаюсь, утоп там какой-то Яшка, вот и прилипло.

– Мовет, и утоп, – пожал плечами Григорий.

– Какой Яшка? – ещё более удивилась девочка.

– А я внаю? – ответил Гриша. И подумав, добавил. – У Кофтяна фпрофи.

– С фига ли? – возмутился оказавшийся Костяном и сплюнул. – Ты ж местный мэн, вот и просвети, кто, блин, из ваших там пузыри пустил.

– Отвянь, дуфнила, – буркнул Гришка.

Григорий действительно был местным, из ближней деревни Вельяминово. Это старинное, известное ещё с четырнадцатого века селение, названное так по фамилии разветвлённого рода Вельяминовых, которому когда-то и принадлежало, располагалось на живописных холмах по-над Истрой. Правда, коренных жителей там осталось мало – в основном дачники.

           

Костя с девушкой, которую звали Леной и которая приходилась ему сестрой, тоже пришли из недальнего села – Аносино, но вот они-то как раз были дачниками, горожанами. А с Григорием они познакомились ещё в начале лета, у аносинского сельпо, куда тот приходил за пивом (в Вельяминово магазина не было). Им, вероятно, польстила перспектива дружбы с парнем на полтора года старше их самих, а Гришка, в свою очередь, был не прочь свести знакомство с москвичами. Но сегодня они встретились совершенно случайно, когда бесцельно катились по шоссе на велосипедах. И где-то на полпути между селом Аносино и деревней Вельяминово, напротив ворот, за которыми прятался пансионат Генеральной прокуратуры и ведомственные дачи, они неожиданно заметили Гришку с небольшим рюкзаком на плече. В мрачные времена брежневского застоя, молодёжь из окрестных селений часто приходила в этот пансионат (тогда он назывался домом отдыха Прокуратуры Союза ССР), в будние дни – посмотреть кино, которое там ежедневно крутили, а в выходные – на танцы. Но с утверждением в стране демократии пансионат и прокурорские дачи обнесли неприступным забором, а через наглухо затворенные теперь ворота стали пропускать лишь сотрудников и членов их семей.

Так вот, как раз напротив этих ворот, через шоссе, в лес уводила старая заросшая кустарником просека; на эту просеку и свернул Гришка, предварительно глянув по сторонам. Окликнутый приятелями, он досадливо выругался, но всё же остановился. В ходе разговора выяснилось, что Григорий умудрился где-то раздобыть динамитную шашку и сейчас, чтобы её испытать, а заодно «глуфануть» лягух с карасями, направляется на какую-то воронку. Разумеется, брат с сестрой моментально загорелись этой идеей и напросились к нему в компаньоны.

           

Компания удалилась от шоссе метров на сто, как вдруг им навстречу из пахучих бузинных зарослей с кряхтением вылез старик. По виду чистый бомж – борода кудлатая, в репьях, на голове только что гнездо не свито; одет, однако, чисто, хотя прикольно: в белую длиннополую рубаху без пуговиц, из-под которой выглядывали полосатые порты, заправленные в сапоги порыжелой кожи. А самая фишка, что по вороту стариковой рубахи шла вышивка из фашистских крестиков. Григорий обратил внимание на узор, потому как знак свастики относился к тем немногим знаниям, которые он вынес со школьных уроков истории. Возможно, он не запомнил бы и того, если бы не батя. Всякий раз, когда Гришке доводилось испытывать его родительское терпение, батя выкатывал глаза и орал: «Щас жопу на немецкий знак порву!».

Григорий уже прошёл было мимо, слегка оттерев лесного бомжа плечом, но тот неожиданно ухватил паренька за локоть и, неуловимым движением сунув руку в его рюкзак, ловко извлёк оттуда динамитную шашку.

– Ай-яй, Гришаня, – ухмыльнулся он в усы, – это ж боеприпас, статья уголовная.

– Ты фево-о? – с угрозой произнёс Гришка, наступая на деда. – Опух? А ну верни!

– Слышь, старпёр, – храбро поддержал товарища Константин, – шёл бы ты бутылки собирать.

– На, забирай, – с готовностью согласился бомж, пристально, без тени испуга, разглядывая Григория, – нам оно без надобностей. Только скажи, Гришаня, пошто оно тебе?

– В форонке ща подорфу, – сам себе дивясь, признался Гришка.

– В воро-онке? – протянул старик. – Прокурорские, глякося, дачи рядом. Не ровён час, услышат, соследят. Ты, Гришаня, ступай-ка лучше к Яшкиному болоту, там и балуй, сколь душа просит.

– Фольно далеко...

– Да не шибко. Потом, в воронке твоей кроме лягв ни черта нету, а на Яшкином, слышь-ка, водится здоровенный сом, метра с три будет...

– Гониф, дед.

– Колька, аносинский тракторист (знаешь его?), самолично видал того сома, когда рыбачил на болоте-то. Так, говорит, этот сомина едва лодку ему не опрокинул, о как!

– Отпад! – загорелся Костя. – Гринь, рванули, в натуре, на болото, а? Сома долбанём!

– Не хочу на болото, – возразила Лена, но на неё никто не обратил внимания.

Гришка молча забрал у деда динамит и пошёл дальше, но было понятно, что на сомовью байку он повёлся и про воронку можно забыть. Старик-бомж тоже заметил Гришкин задор и, отойдя в сторонку, опершись о коряжистую клюку, провожал всю компанию ласковым прищуром. Внезапно Гришка остановился и спросил:

– Эй, борода! Ты откуда меня знаеф?

– Мы с твоим батей, было время, одну зону топтали, так-то. Передай, дед Касьян поклон ему шлёт.

Гришка, пробурчав неразборчиво, махнул рукой.

Идея использовать для «полевых испытаний» Яшкино болото действительно понравилась Григорию. Во-первых, из-за сома, во-вторых, болото располагалось в глубине леса, а в-третьих, о нём знали только местные, да и то немногие. Хотя, так было не всегда...

Ещё каких-то два-три столетия назад Яшкино болото представляло собой полноводное лесное озеро и гордо звалось Ящериным. Но постепенно озеро начало стариться: заросло осокой, рогозом, горецом и стрелолистом; озёрные глубины затинились, а некогда безупречно-зеркальную гладь затянул сплошной зелёный саван ряски, лишь кое-где расцвеченный жёлтой кубышкой да белыми брызгами водокраса. Мхи и другие болотные растения медленно, но неуклонно нарастая с берегов, образовывали прямо над поверхностью коварные зыбуны, съедая и без того сократившуюся площадь водоёма, будто сама земная плоть стремилась затянуть огноившуюся рану.

 

 

***

 

Любопытно, что ровнёхонько за сто пятьдесят лет до описываемых событий, об эту же летнюю пору – 23 июня по старому стилю – и на этой самой тропе можно было наблюдать сходную троицу: двоих ребят и девушку. Девушку, точнее девочку тринадцати неполных лет, звали Надей, а мальчики – старший Борис и пятилетний Глеб – приходились ей братьями. Выступавший впереди Борис, совсем уже юноша пятнадцати годов, и ведомый сестрой за руку Глеб, несли рыболовные удочки, а у Нади через плечо на кожаном ремешке висела большая ботанизирка – она мечтала по окончании гимназии поступать на естественный факультет университета (что, конечно, являлось мечтанием пустым, поскольку в университет барышень не принимали). То были дети московского промышленника, купца первой гильдии Николая Евграфовича Рогузина, приехавшие с родителями и роднёй на сутки в Аносино, в расположенный в этом селе Борисоглебский монастырь. А на ведущую к Яшкиному болоту тропку их завлёк следующий примечательный случай.

По приезде в монастырь, остановившись в номерах платной гостиницы (при монастыре имелась также и бесплатная странноприимная), старшие представители семейства Рогузиных, попивши с дороги чаю, отправились ко всенощной, а мальчики, вооружённые заранее припасёнными удочками, вместе с Надей поспешили на Истру – на рыбалку, поскольку Николай Евграфович, будучи сам человеком глубоко верующим, не позволял, тем не менее, часто водить детей своих в церковь, придерживаясь того взгляда, что насильное отстаивание долгих служб влечёт лишь рассеянность мысли, тягость утомления и, в конце концов, невольное охлаждение к храму.

Дорога на реку лежала сначала рощей, потом через заливной луг. Борис, Глеб и Надя добрались уже до обрывистого склона, отделявшего лес от широкой зелёной поймы, когда, откуда ни возьмись, повстречался им весьма колоритный (как после определил его Борис) старичок – в белой, расшитой по вороту суконной рубахе до пят, с белоснежной же бородою, обрамлённой иссиня-чёрными усами, и с повязанной тонким красным вервием головою.

– И вам, баре, доброго здоровичка, – ответил на их приветствие дед и, кивая на снасти, поинтересовался: – Что ж, порыбачить удумали? Дело хорошее... Только клёва на Истре о нонешнее время нету.

– Как нет? – заволновался Борис. – Отчего нет?

– Разве у ней, у рыбы то исть, спросишь? – усмехнулся колоритный дед в смоляные усы. – А только, как бог свят, попусту сходите.

– Что же нам делать? – расстроилась Надя.

– Это ничего, – бодро заявил Борис, – у кого-то не ловится, а нам, может, повезёт. Всё равно пошли!

– Ай-яй, – покачал головою старик, – пошто же вам ножки зряшно топтать? Я вам такое рыбное место укажу, что и карась, и линь водятся, и щука брать будет, даже и без живца.

– Щука? Линь?! – восхищённо выдохнул Борис. – Это где же место такое?

– А тут, – улыбнулся дед, – недалече. Ящериным озером прозывается.

– Мы не слыхали о таком. Как же нам найти это озеро?

– Не робейте, я вам тропку заветную укажу. Пошли!

И старик бодро повёл их в обратном от реки направлении.

– А почему озело Ящелино? – поинтересовался у деда Глеб.

– Ящерок тама – у-у-у! – видимо-невидимо. Мальцу-от, – кивнул дед на Глеба, – пондравится. От и станете ловить: вы сома, а он – ящерок.

– Ящелки! Ящелки! – захлопал Глеб в ладоши и прибавил шагу.

– Это что же, – недоверчиво уточнил Борис, – там и сомы водятся?

– Ну, – замялся старик, – врать не буду, самому ни в раз не попадался, а только...

– Что только?

– Так... ништо.

– Что же, однако, только? – не отставал Борис.

– Бают, что видели там сома, – неохотно признался дед, – огромадного, аршина на три с гаком.

– А, понятно, – улыбнулся Борис, – местная легенда.

Дед промолчал, только искоса глянул на юношу.

           

Вернувшись к убитому щебнем аносиноскому тракту, они наткнулись на стайку деревенских детишек, белобрысых и загорелых, которые играли прямо в дорожной пыли. Четыре девочки с венками на головах и два мальчика, взявшись за руки, водили хоровод вокруг своего седьмого товарища, сидящего на земле с завязанными глазами. Дети, постепенно сужая круг, пели звонкими голосами: «Ой, ладо ладу! Сидит Яша за кустом под Калиновым мостом, ой, ладо ладу, жанитися хочет! Возьми, Яша, девку, котораю хочешь, ой, ладо ладу! Где твоя невеста? В чём она одета? Как её зовут? И откуда привезут?». «Эвон!» – закричал сидящий мальчуган и попытался ухватить за подол одну из хороводивших девочек. Круг с заливистым смехом рассыпался в стороны и тут же сомкнулся снова; незатейливая игра продолжилась.

Чуть понаблюдав за простонародной потехой, рыболовы перешли тракт и углубились в лес по другую его сторону. Вскоре они оказались на хорошо утоптанной тропе. Старик, пройдя с ними с четверть мили, указал Борису на иную, менее приметную тропку.

– Ступайте таперича по энтой стёжке, да только не сворачивайте. А как увидите одесную себя на покляпой берёзке красную тряпицу, так направо же поворотите и шагов эндак через полста будет вам оно самое, Ящерино озеро.

Сказал – и шагнул с тропы в лес, в молодой ельник, и словно его не бывало.

– Ой, где же дедушка? – удивлённо завертел головою Глеб.

– По своим делам, наверное, пошёл, – пояснила младшему брату Надя.

– Это ничего, – махнул рукою Борис, – теперь мы и без него к озеру выйдем.

– И очень просто, – согласилась Надя и задумчиво добавила. – Какой чудной этот дед, правда, Боря?

– Да, колоритный старец, – согласился Борис.

– Ему, наверное, лет сто.

– А это вряд ли.

– Почему? – удивилась Надя.

– Эх ты, а ещё естественные науки хочешь изучать, – мягко пожурил сестру Борис. – Наблюдательности тебе не хватает. Ты видела его зубы?

– И что зубы?

– Они все целы – большие и крепкие. Я в деревнях ни одного мужика старше шестидесяти не встречал, чтобы так-то... Хотя, он не больно похож на крестьянина.

– Может, из староверов? – робко предположила девочка.

– Лазве ласкольникам кулить можно? – вклинился в разговор пятилетний Глеб.

– Кажется, нет, – искренне удивился старший брат, – а с чего это ты выдумал, что он курит?

– Потому что зубы у него жёлтые-жёлтые, как у папы. А папа говолит, это от кулева, – рассудительно заявил малыш.

– Молодец! – засмеялся Борис, одобрительно взъерошив брату голову. – Учись, вот, Надя, какая наблюдательность. А зубы у него и впрямь жёлтые. И кривые.

Заметив, что сестра передёрнула плечиками, Борис ещё более развеселился и, зловеще понизив голос и округлив глаза, добавил:

– Длинные такие, кривые, жёлтые зубищи... как у вурдалака. Помнишь рассказ графа Алексея Константиновича Толстого?

– Перестань! – сердито одёрнула его Надя. – Ты Глеба напугаешь. И вообще, он мне больше напомнил пушкинского кудесника.

– Поколный Пелуну сталик одному... – с готовностью поддержал сестру Глеб.

– Лучше скажи, раз такой наблюдательный, – продолжила девочка, – что за орнамент был у него на вороте рубахи, паучий какой-то?

– Вышивка действительно интересная, – согласился Борис. – Это солярные знаки, точнее, знак солнцеворота – старинный, языческий ещё символ. Я полагал, что в наших краях он не встречается. Надо непременно рассказать об этом дяде Алексею. Ему, как учёному, наверняка будет любопытно.

Так, за разговорами, ребята ушли довольно порядочно от дороги и внезапно заметили на стволе причудливо искривлённой, точно китайский иероглиф, берёзки вылинявший клочок красной ветоши.

– Ага! – обрадовался Борис. – Не обманул дед. Теперь сворачиваем направо и считаем шаги.

Последнее оказалось затруднительным: почва вскоре сделалась кислой и кочковатой, так что стоило кому оступиться, как под сапогом хлюпко чавкало.

– Что же, – ворчал Борис, – в болото нас направил этот Сусанин?

Потом он остановился, сломил крепкую ольховую ветку и, поворотившись к Наде с Глебом, решительно заявил:

– Уж больно здесь топко. Если станет ещё сырее, повернём назад, а пока ступайте след в след за мною. Надя, держи Глеба за руку. Понятно?

– Понятно, понятно, – хором заверили его Надя с Глебом.

Однако поворачивать не пришлось, поскольку шагов через пять кусты раздались, и ребята вышли к пологому берегу заболоченного лесного озера.

           

Участок берега, на котором они очутились, был покрыт пружинистым слоем сухого сфагнума, таким толстым, что ноги утопали в нём по самую щиколотку. Борис и Надя с Глебом, которого она продолжала держать за руку, остановились и примолкли, зачарованно оглядываясь. Открывавшийся им пейзаж казался совершенно диким: недвижные, устланные покрывалом зелёной ряски воды, окружённые непроницаемо-плотной стеной рогоза; и над всем этим – лиловая дымка предвечернего тумана. В центре озера виднелся крохотный островок, густо поросший ивняком и папоротником. На противоположном, утонувшем в таинственной туманной завесе берегу угадывались очертания деревянного строения на сваях, похожего на звонницу.

– По всем видимостям, рыба здесь должна брать хорошо, – первым очнулся Борис. – Ну-ка, Глеб, готовь снасть, как я тебя учил.

Пока братья разматывали леску, наживляли крючки и закидывали удочки, Надя, отойдя в сторонку, чтобы не мешаться, тихонько присела на корточки у самой воды. Разогнав ладошкой ряску, она с любопытством заглянула в озерную глубь. Там всё кишело своеобразной жизнью: у поверхности кверху брюшками шныряли длинноногие водяные клопы, дальше, в хаотических лабиринтах многометровых плетей урути, кружили стайки жуков-вертянок; на самых сочных стеблях водоросли затейливыми пагодами лепились крупные раковины прудовиков; вон блеснул воздушный кокон водяного паука-серебрянки, а вот, раздвигая плети урути, поигрывая хищными жвалами, важно продефилировал высматривающий очередную добычу плавунец.

Надя постаралась проникнуть взглядом ещё глубже: туда, где в загадочном зеленоватом сумраке росли странные водоросли – белёсые и нитевидные, словно чьи-то волосы; чуть колеблемые слабыми придонными токами, они прямо заворожили Надю, и она, стремясь рассмотреть их как следует, склонила лицо к самой воде; от влаги шёл немного дурманящий запах, белёсые волосы маняще шевелились, рождая обманчивые образы и непонятные мысли... «Ой, ладо-ладу... ой, ладо-ладу...», – вспомнилась девочке давешняя припевка. Да нет, не вспомнилась, а будто прозвучала в её голове, напетая приветным, шепотливым голосом: «Сиде Яша под мостом, за ореховым кустом...». Вдруг она заметила меж толстых корневищ неизвестного ей растения длинную ящерку с плоским хвостом, которая, казалось, внимательно наблюдает за девочкой.

– Ой, тритон! тритон! – невольно воскликнула Надя.

– Где? – спросил незаметно подошедший к ней Борис.

– Там, там – в корнях!

Борис, окунув руку по самый локоть, резким движением выдернул весь куст; прятавшийся в его корнях тритон живо скользнул в воду и мощным нырком ушёл подальше от берега.

– Красивый какой! – засмеялась девочка. – А брюшко алое и в пятнышках, ты видел?

– Да. А знаешь, как называется это растение?

– Нет.

– Это аир, он к нам с Востока попал. По преданию, воины хана Батыя перед тем как пить, всегда бросали в водоём кусочки его корневища. Ведь аир очищает воду.

– А он съедобный?

– Да, его используют как пряность и лекарство от многих болезней.

– Ах, Боря, до чего ты всего много знаешь! Чего ни спросишь – ну обо всём. А камыши – вон сколько их – тоже едят?

– Это, Надя, совсем не камыш, а рогоз. Камыш, он эдакой метёлкой заканчивается, а у рогоза – видишь – коричневые початки. Сейчас они, правда, все созрели и распушились. К слову сказать, корневища рогоза также съедобны – в них крахмала много, а пух из початков идёт на подушки.

Тут Борис заметил, что его поплавок многообещающе повело к берегу, а после и задёргало, и он, шикнув, осторожно поднял удилище и замер в напряжённом ожидании. У Глеба тоже клюнуло. Ахнув, он дёрнул, леска натянулась на миг, и с крючка с плеском шлёпнулось нечто увесистое.

– Солвалась, – расстроился мальчик. – Ух и клупная же лыбина!

Старший брат предостерегающе приложил палец к губам: его поплавок продолжало вести к тинистому берегу, но он не спешил подсекать, хотя клевало уже беспрерывно. Наконец, когда особенно сильная поклёвка утянула поплавок под воду целиком, Борис энергично, но не резко потянул... и вот – на крючке, переливаясь живым серебром, бьётся жирный златопёрый карась.

Ребята сунули карася в садок и принялись по новой наживлять крючки, а Надя, налюбовавшись красивой трепещущей рыбкой, опять присела в сторонке на корточки и, вооружившись прутиком, вернулась к прежнему занятию – исследованию водной флоры и фауны.

Но стоило ей забраться взглядом до странных белёсых водорослей, как знакомый певучий шепоток зазвучал у неё в голове. «Ой, ладо-ладу, – манил голос, – тишь да гладь... ой, ладо-ладу, благода-а-ать...» – обещал он. И ещё много чего малопонятного, но такого приятственного и удивительного сулил этот шёпот.

           

Незаметно для себя, девочка клонилась к воде ниже и ниже... всё ниже и ниже... А шёпот размножился, поделившись на несколько плакучих девичьих голосов; смысл протяжных зазывов был тёмен, но они манили ласково, истово внушали и уговаривали, сулили сладостную прохладу, покой, отдохновение... «Ой, ладо-ладу...». И вот уже затуманенному Надиному взору мстится, как по зеркально-чистой, без всякой болотной зелени глади озера один за другим плывут сплетённые из скромных полевых цветов венки; только несёт их почему-то не с берега, а откуда-то с середины озера, где округлая купа ивняка полощет склонённые ветви в прозрачных водах. Венки плыли, кружились и... тонули, словно утянутые вниз невидимыми руками.

А потом Надя увидала лица – множество творожно-белых лиц, смотрящих на неё из зелёной глуби. «Сестрица, – беззвучно шептали бледные губы, – к нам, к нам, сестрица...». «Сон это или в самом деле?» – подивилась девочка, но как-то вяло; странная апатия охватывала её всё более, и лениво ей стало даже шевельнуться. Тем временем зазывные голоса женщин сменились глухим, но слитным мужским пением. Отдалённый хор невнятно гудел что-то про «ящера-батюшку», «красну девицу» и «горюч-камень».

– Со-ом! – закричал Глеб, вцепившись в удочку. – Боля, помогай!

Надя вздрогнула, тряхнула головой, и все сладостные посулы и фантастические миражи мигом исчезли. «Это с недосыпа», – постаралась уверить себя девочка. Прошлую ночь, в предвкушении грядущей поездки, она действительно спала мало и беспокойно. Тем не менее, растерянность и испуг очевидно отразились на её лице. Братья, совершенно занятые сейчас рыбалкой, ничего этого не заметили. Отступив подальше от водной кромки, Надя твёрдо решила не заглядывать более в озёрные глубины, столь завлекательные и пугающие одновременно.

           

Рыбина попалась столь крупная, что Борису вправду пришлось прийти на помощь младшему брату, чтобы у того не вырвало бы удилище или не оборвалась снасть. Однако всё вышло удачно, и через минуту совершенно счастливый Глеб крепко прижимал к груди драгоценную добычу, взахлёб повторяя: «Сом, сом!».

– Это, Глебушка, не сом, а линь, – поправил его Боря.

– Линь! Ух ты, линь! – ещё больше обрадовался малыш, приплясывая на месте. – Я поймал! Я!

В это время из самых недр озёрного омута донёсся какой-то нутряной, протяжный, схожий с отрыжкой звук, и в воздухе остро пахнуло затхлостью. Одновременно, с противоположного затянутого туманом берега гулко ударил колокол – раз, другой, третий – потом смолк ненадолго и – снова: бом! бом! бом-м-м!

Вся компания замерла в некоторой растерянности, а когда последние отзвуки колокольного звона затерялись среди деревьев, из-за плотной стены туманных испарений вынырнула утлая лодчонка с стоявшей на ней в рост долговязой фигурой в тёмном одеянии. Наде фигура эта живо напомнила книжную картинку с изображением Харона – перевозчика душ умерших.

Когда лодка поравнялась с озёрным островком, гребец сплюнул и размашисто перекрестился. Надя вдруг заметила, что там, на островке, в зарослях папоротника, мерцает крохотный алый огонёк, едва видимый сквозь завесу вечернего тумана. Что за странность? Девочка поморгала, пригляделась – нет никакого огонька, привиделось, значит.

Но вот лодка с гребцом подплыла к их берегу и остановилась, а ребята смогли разглядеть, что в лодке стоит высокий пожилой чернец в рясе с капюшоном и сурово оглядывает их глубоко запавшими глазами.

– Доблый вечел, – первым нарушил неловкое молчание Глеб, – мы лыбачим, а вы кто?

– Ибо сказано, – вместо ответного приветствия, грозно воздев руку с веслом, произнёс монах, – не ходи при болоте: чёрт уши обколотит.

– И вам тоже доброго здоровья, святой отец, – спокойно, с лёгкой иронией ответил Борис. – Чем обязаны?

– Это я, – тем же бранчливым тоном продолжал монах, – я спрашиваю: какого лешего вам тут надо, да ещё на ночь глядя?

– Отвечено же: рыбачим мы тут, – по-прежнему ровно, однако с заметным уже раздражением пояснил Борис и пожал плечами. – Рыбу, значит, удим.

– Рыбу? Удите?! – ещё более рассвирепел старец. – А кто вам позволил? Кто дозволение давал, а?!

– Разве для этого нужно чьё-то дозволение? – подивился Борис. – Вот глупости!

– Ага! – злорадно воскликнул чернец. – Значит, без дозволения. Да ещё в навечерие Иоанново. Ах вы, налётчики, ах вы, тати ночные! нехристи! язычники!

– Да отчего же, – в свою очередь закричал юноша и даже топнул в сердцах ногою так, что хлюпкий наплавной берег всколебнулся, – отчего же тати? Что вы несёте?!

– Оттого тати, – заявил монах, неожиданно утишив тон, зато наставив на них, вместо обличительного перста, весло, – что озеро это – монастырская сажалка и рыба с него идёт на стол самого настоятеля.

– Помилуйте, какого ещё настоятеля? – опешил Борис. – Мы не первый год останавливаемся в Борисоглебском монастыре, и мать-настоятельница Евфросиния ничего нам про то не сказывала. И вообще, это женский монастырь, а вы, вон, монах, мужчина.

– Женский общежительный тлетьего класса, – поддержал брата Глеб.

– Баранья башка! – снова взъярился неистовый старец. – Да неужто на Руси один Аносин монастырь только и есть? А эта сажалка – Новоиерусалимского Воскресенского монастыря, что Никон патриарх построил, слыхал о таком, невежа, идолопоклонник? А ну, пошли, пошли отсель, бессмысленные!

– Ладно, мы сейчас же уйдём, – внушительно заявил Борис. – Мы не намерены нарушать права чужой собственности. Однако я непременно сообщу игуменье Евфросинии о встреченной нами беспримерной грубости. Чтобы она пожаловалась вашему монастырскому начальству.

И собрав поспешно удочки, и даже (к великому огорчению Глеба) выпустив на волю добычу, горе-рыболовы понуро отправились восвояси. А в спины им ещё долго летели поносные эпитеты и негодующая брань гневливого инока.

           

По дороге Борис как мог пытался скрасить неприятное впечатление от происшедшего, особенно утешая много расстроенного Глеба, который лишился первого в своей пятилетней жизни, да ко всему ещё столь значительного улова. Надя также помогала брату, хотя сама была немало смущена этим событием. Сошлись на том, что прямо поутру они вновь пойдут на рыбалку, но уже на Истру.

При их подходе к обители закат давно догорел, и в небесах замерцали первые звёзды. Осиянные полной луной пажити, монастырские стены и башенки, облитые волшебным светом, целительно подействовали на детей и вернули всем прежнее благостное расположение духа.

Пройдя калитку в кирпичной монастырской ограде, они попали в прекрасно содержимый цветник, а на оплетённом красными турецкими бобами крыльце гостиницы их с тревожными восклицаниями поджидали уже отец с мамой, дядя Алексей Евграфович, заведующая гостиницей мать Феофила и даже кучер Иван. Отец пожурил Бориса, как старшего и, значит, ответственного за прочих детей, за позднее возвращение, а мать Феофила подняла нешуточную суетню, озаботясь приготовлением ужина.

Откушав монастырской снедью: молоком, яйцами, чёрным заварным хлебом, а также привезёнными с собою холодным ростбифом и паштетом-курником, Рогузины получили приглашение испить чаю у матери-настоятельницы Евфросинии.

Игуменья Евфросиния, пожилая, но пышущая здоровьем, энергичная женщина, встретила их, сидючи в покойном кресле своей скромно меблированной светёлки. Кроме большого стола, во главе которого она и находилась, уставленного уже всеразличными угощениями к чаю: вазочками с вареньем, блюдом со свежими неосвящёнными просвирками заместо хлеба и кипящим самоваром посредине, в гостиной были лишь образа да тянущиеся по периметру простые деревянные лавки, на которых, заменяя собой отсутствующую мебель, сидели несколько совсем ветхих монахинь; они то и дело вздыхали и тихонько сморкались в уголки повязанных на головах платочков.

По завершении обмена взаимными любезностями, разговоров о здоровье, погоде и грядущем урожае, за столом возникла некоторая пауза, и Борис, воспользовавшись этим, рассказал, между прочим, об их рыбалке на Ящерином озере и грубой выходке странного монаха. Последнее сразу вызвало общее возмущение и, отчасти, недоумение. Николай Евграфович категорически попросил мать Евфросинию не оставлять этот случай без внимания, а дядя неожиданно стал пенять Борису за то, что он вообще привёл сестру с братом на это злосчастное озеро.

– Что ж ты, сударь мой, так неосторожен: потащил младших на болото, когда предупреждён был, что там живёт саженный сом? А известно ли тебе, что такой сом, доведись ему, может мальчонка, вроде Глеба, очень просто на дно утянуть?

Мама, услыхав подобное предположение, охнула, побледнела и перекрестилась.

– Ну-у... ты, это, брат, – крякнул Николай Евграфович, – загнул порядком. Для чего ребят-то понапрасну пугать?

– Загнул?! – немедленно взвился дядя. – Ах вот как! Тебе ли, Николай, говорить, разве не рассказывал я, как в позапрошлом годе в экспедиции в Якутию (там мы изучали юридические обычаи русских малокультурных инородцев) на озере Лабынкыр пятиаршинный сомина нашу собаку, когда она за подстреленной дичью плыла, на раз слопал?

– Так то – в Якутии, мы, слава тебе Господи, в Звенигородском уезде, в тридцати верстах от Первопрестольной.

– А Медвежьи озёра? Они к Москве и того ближе.

– Ладно, ладно, – замахал руками отец, – будет тебе. – И стремясь сменить тему, обратился к игуменье. – Мать Евфросиния, скажите лучше, что это за сажалка такая, да ещё столь изрядно далеко от Нового Иерусалима?

– А в самом деле, матушка, – согласился Алексей Евграфович, – Воскресенский-то монастырь вон в скольких верстах отсюда.

Игуменья, до сего момента не участвовавшая в этом разговоре и выглядевшая несколько расстроенной, замялась, переводя встревоженный взгляд с одного собеседника на другого. Наконец, будто решившись на что-то, она сокрушённо покачала головой.

– Ох, ох, на мне грех, чадушки, надо было ранее вас про ту сажалку упредить. Да кто ж знал? Местные-то давно туда не ходят. А уж в навечерие Рождества Иоанна Предтечи – тем паче. Только никакая это не сажалка.

– Как так? – удивились все хором.

– Так вот. И какая сажалка в болоте? Здесь его так все и зовут: «Яшкина болотина».

– Старик называл озеро «Ящериным», – уточнил Борис.

– В прежние времена оно так и называлось, – согласилась мать Евфросиния, – когда ещё озером было. Но вы, судари, лучше меня знаете, что наш мужик любое топографическое название норовит под свой неповоротливый язык подстроить, вот оно со временем и вышло – «Яшкино».

– Постойте, господа, – развёл руками дядя. – Я положительно запутался: не озеро, а болото – раз; не «Ящерино», а «Яшкино» – два, и даже не монастырская сажалка. Для чего же там монах приставлен?

– Давнишнее это дело, тёмное, – вздохнула игуменья. – Ну, раз уж вышло, полагаю, вы имеете право на необходимые пояснения.

Последние слова были произнесены значительным, едва ли не трагическим тоном, поэтому все за столом невольно замерли, предвкушая услышать какую-нибудь занятную местную легенду; даже мощеобразные монашенки на лавках прекратили вздыхать и сморкаться.

           

– Ещё о тот год, как Святейший патриарх Никон придумал обустроить на Истре монастырь, – начала свой рассказ мать Евфросиния, – который являл бы собою полное подобие того, что в настоящем Иерусалиме при пещере Гроба Господня находится, случилось ему, Никону, значит, проезжать по каким-то своим патриаршим надобностям через Аносино. Нашей Борисоглебской обители в то время и в зачине не было (как вам, без сомнений, известно, Аносин монастырь княгиня Мещерская основала лишь в 1832 годе), а стоявшая на сем месте малая деревянная церковь Илии Пророка пять лет как сгорела. Каково же было удивление Владыки, когда увидал он, что прихожане Аносина – хотя и не села тогда ещё, но деревни большой, богатой – до сей поры так и не удосужились отстроить себе какой-никакой новый храм на месте прежнего, сгоревшего. Ладно. Стал Никон пытать аносинского старосту, куда же крестьяне ходят на исповедь и святых тайн причащаться, хотя бы по двунадесятым праздникам. Что же? Выходило так, что местные крестьяне вовсе никуда не ходят и живут, по сути, вне лона Матери нашей Православной Церкви. Далее более: спознал Святейший (донёс кто или иначе как), что Ильинскую церкву будто бы сами прихожане-то и пожгли! Вознегодовал и велел учинить по всей форме следствие. Прямых улик, свидетельствующих о злонамеренном поджоге, добыто, правда, не было, зато по ходу всплыли некоторые другие вопиющие страсти. Нашлись-таки среди аносинцев благонадёжные хрестияне, которые и донесли, что после пожара (или поджога) духовной жизнью селян во все эти лета заправлял не батюшка (прежний поп вместе с церквой сгорел, а нового так и не прислали, потому – некуда) и не староста, а местный деревенский колдун Касьян. Этот де колдун, а по сути, обыкновенный дремучий мужик, устроил на Ящерином озере настоящее языческое капище, и аносинские жители, кто по принуждению, а кто и своею охотой, ходили туда и кланялись там какому-то чёрному камню, схожему (прости, Господи, Пресвятая Матерь Богородица, тьфу-тьфу-тьфу!) со срамным удом. И так будто ведун тот всех запугал, что крестьяне, опасаясь с его стороны сглазу, потрав, заломов и прочих сатанинских мерзостей, на каждый святой праздник – и на Пасху, и на Благовещение, и в Петров и в Ильин дни, и на Спаса, и на Успенье, несли к озеру всякую снедь и мелкую живность – кур, уток, гусей – у того чёрного камня резали и в водах топили... А единожды в год – в канун Рождества Иоанна Предтечи, в купальскую то есть ночь – приводили к озеру корову, а то бычка, загоняли в трясину и живьём утапливали… И много ещё чего иного творили: русалии устраивали, чучела жгли из соломы, через костры прыгали, ну... и прочие бесовские игрища. Как узнал про те дела Святейший патриарх, распорядился немедля за счёт прихода срубить на месте старой, сгоревшей, новую церковь (в одно лето возвели), а после сам, вместе с епископом Звенигородским и прочими важными чинами, обошёл Ящерино озеро с хоругвями да иконами, берега святой водою кропил, и ещё построил у того озера звонницу на сваях (места там злые, маревые) и приказал, чтобы при ней во все время денно и нощно находился бы монах только отстроенного Воскресенского монастыря, который монах трижды на день – на восходе солнца, в полдень и на закате, шестикратно бил бы в медный колокол, отпугивая от того места Нечистого (тьфу, не к ночи будь помянут!), а заодно чтобы следил, не ходит ли туда кто из мужиков сызнова. Искал Никон и поганый чёрный камень, но все берега обшарив, нигде не нашёл его. Говорили, что при виде чудотворных икон и святых хоругвей, ушёл тот непотребный болван в землю. Ещё хотел Владыка свезти еретика Касьяна в Преображенский приказ, но старик как в воду канул: искали, искали, так и не словили. Тогда велел Святейший повязать всех мужиков и баб, что своей охотой к камню хаживали, заковал их в железа и на подводах отправил в Москву. Да. Так-то вот. С тех пор и стоит и звонит на Яшкином озере колоколенка, а при ней дежурит монах Новоиерусалимской обители.

           

Как только игуменья умолкла, на лавках ожили древние монашки и затянули плаксивыми старушечьими голосами: «Сохрани, Владыка Всесильне, от всякия прока-азы противнаго диа-аволя, от всякаго потвора, мечтания, беззако-ония и мглы нечи-и-истых привиде-ений ди-иа-аво-ольски-и-их...»

– Весьма-а, – протянул Николай Евграфович, задумчиво оглаживая бороду, – весьма любопытную историю, матушка, вы рассказали. Вот только, извините сердечно, больно фантастическую. Идолопоклонство? В середине семнадцатого столетия? И где – в самом сердце России? Слабомыслимо.

– И очень просто, – заявил Алексей Евграфович, который по ходу повествования делал какие-то пометы в маленькой книжице в потёртом кожаном переплёте. – А в подтверждение, что подобное возможно, вот тебе историческая цитатка. – Он заглянул в свою книжицу. – В знаменитом послании Ивана Грозного к Стоглавому собору содержится, среди прочих, наказ, «чтобы православные христиане... в рощи не ходили и в наливках бы у источников бесовских потех не творили, понеже всё то – еллинское бесование и прелесть бесовская».

– Когда – Стоглавый собор, а когда – патриарх Никон, – не сдавался Николай Евграфович, – сто лет разницы!

– Хорошо, – улыбнулся дядя, пролистнув несколько страничек своей книжицы, – даю пример посвежее, слушай: согласно положениям первой главы «Артикула воинского с кратким толкованием», изданного в 1715 году, «идолопоклонство, чародейство наикрепчайше запрещается, и таким образом, что никоторое из оных отнюдь ни в лагере и нигде инде да не будет допущено и терпимо. И ежели кто из воинских людей найдётся идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей: оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжён имеет быть».

– Сдаюсь, – поднял ладони Николай Евграфович. – И с кем я спорить взялся – с почётным секретарём Этнографического отдела Московского университета.

– Возвращаясь же к нашему озёрному капищу, – продолжил дядя, – скажу следующее: древние славяне, среди прочих божеств, покланялись некоему Ящеру, почитая его владыкой подземно-подводного царства. Правда, сам этот культ архаичен, и вероятно был позаимствован нашими предками ещё у дославянского населения сих мест. Как бы то ни было, логично предположить, что название здешнего озера ведёт своё происхождение от имени этого бога. Кстати, мой коллега, покойный профессор Покровский (ты, Николай, должен его помнить), утверждал, что раз в год, в канун Ярилина дня, предположительно соответствующего Рождеству Иоанна Предтечи…

– Хочешь сказать, в ночь на Ивана Купалу? – нетерпеливо уточнил Николай Евграфович. – То бишь аккурат нынче?

– Вот именно, – кивнул дядя. – Так вот, выражаясь языком народа, в ночь на Ивана Купалу, Ящеру приносили человеческие жертвы. Как правило, в качестве таковых выступали юные девушки. М-да… Помнится, Покровский где-то даже писал, что смягчённой трансформацией подобных жестоких ритуалов является детская игра в Яшу… Вообще, поездив по многим волостям и губерниям, я сам не раз был свидетелем, что сохраняются ещё в простонародной среде отголоски прежних языческих верований. Как в изустном творчестве, так и в обрядах. Правда, в центральных землях обрядовая сторона этих поэтических пережитков из-за, осмелюсь заявить, неумной политики Святейшего Синода... Ой, простите, матушка! – спохватился он. – Зарапортовался, будто на лекции. Прощения прошу.

– Да вы не смущайтесь, – вздохнула игуменья, видимо по-своему понявшая рискованную эскападу дяди (а может, лишь сделавшая о том вид), – я также полагаю, что негоже Церкви поощрять народные суеверия, пускай и освящённые вековой традицией. Давно пора ту колоколенку упразднить... только, что поделаешь? Как говорят, в чужой монастырь со своим уставом... – Мать Евфросиния снова вздохнула. – А о столь невместном поведении инока Исидора я обязательно сообщу настоятелю Серафимию.

На том стороны и порешили, и разошлись обоюдно удовлетворённые. Лишь Надя, памятуя странное состояние, что приключилось с нею у озера, мысленно возблагодарила бранчливого старца.

На следующее утро Надя проснулась поздно, как раз к возвращению с речной рыбалки братьев. Те поймали с десяток ершей да трёх плотвичек. Глеб был вполне счастлив, хотя линь ему, увы, более не попался.

Сытый, много ублаготворённый заботливостью матери Феофилы кучер Иван, подобрав длинные полы своего одеяния, взобрался на козлы. И под напутствия вышедшей на крыльцо игуменьи, семейство Рогузиных тронулось. Им вослед густо гудел, благовестя к обедне, монастырский колокол.

 

***

 

Ни Гришка, ни тем более Костя с Леной, ничего не знали про эти странные события вековой давности. Как, впрочем, не слышали они никогда ни про патриарха Никона, ни про колдуна Касьяна. А если бы знали и слышали, вряд ли это что-нибудь изменило.

Таким образом маленький отряд «бомбистов» прошёл до конца просеки и повернул направо, где, миновав оставшуюся в память о войне заполненную водой воронку, вышел на ту самую извилистую лесную тропу, с которой начался рассказ. Поскольку ехать по узкой, перевитой сосновыми корнями тропке было бы затруднительно, брат с сестрой оставили свои велосипеды прямо здесь, спрятав их в раскидистом кусту орешника.

По мере их продвижения сосновый лес сменился широколиственным, потом густым ельником. Грибов вокруг была такая пропасть, что стоило сойти с тропы, как они, скрытые палой листвой, начинали хрустеть под ногами. Тут и там грибные семейки млечников образовывали «ведьмины круги». Костя с Леной вновь стали выказывать нетерпение, однако Гришка посоветовал им либо заткнуться, либо возвращаться назад, естественно без него.

Высокие стебли быльника, увенчанные дымчато-белыми облачками соцветий, источавшими густой пряный аромат, скрыли их с головой.

Неожиданно лес по левую сторону тропы отступил, а вместо него возникла сплошная непролазная стена ольшаника. И хотя тропа здесь не кончалась, а убегала куда-то дальше, Гришка остановился. Осмотревшись вокруг, он вернулся несколько назад, потом вновь прошёл вперёд; наконец, видимо отыскав, что хотел, удовлетворённо матюгнулся и шагнул прямо в кустарниковую заросль.

Если не знать заранее, ни за что невозможно было бы углядеть начинавшуюся за одним из ольховых кустов топковатую рыбацкую стёжку, уводившую от основной тропы влево; она причудливо виляла между кочками, щетинившимися пучками острой осоки.

Местность постепенно становилась всё низменнее, всё сырее. В неглубоких овражках-мочажниках там и сям стали встречаться оконца с чёрной болотной водой, куда, почуяв людей, плюхались пугливые лягушки; под ногами захлюпало, и вскоре ребятам, чтобы не набрать в ботинки воды, пришлось шагать с кочки на кочку.

– Блин, – заметил Костя с лёгкой тревогой, – а земля-то пружинит, чисто матрац! Это чё и есть твое болото? А вода где? Куда мы шашку метать будем?

Вместо ответа Гришка сломил полутораметровую ветку, достав из кармана самодельный выкидной нож, заточил её с одного конца и с силой воткнул в дерновину; почва – слой слежавшегося сфагнума – мгновение сопротивлялась, словно упругая плотная материя, и вдруг – чпок! – палка легко, без усилий ушла по самую верхушку. «Зыбь», – усмехнулся Гришка. Вышло у него зловеще-невнятное: «Выпь».

Пройдя ещё с десяток шагов, ребята вышли на берег Яшкина болота. Хотя как такового берега видно не было, поскольку мощные стебли двухметрового рогоза, начинаясь посуху, стройными рядами заходили глубоко в воду, так что определить границу береговой линии не представлялось возможным. Лишь небольшой утоптанный пятачок подсохшего торфа, на котором они сейчас стояли, был очищен от растительности, вероятно стараниями редких рыбаков.

Подростки остановились, молча осматриваясь. Их взорам открылся пейзаж, освещаемый багровыми лучами заходящего солнца: топкий водоём плотной, непроницаемой для ветра стеной окружала пышная трясинная растительность, а на заднем плане вечно зеленели вековые ели и сосны; в безветренном, насыщенном влажными испарениями мареве над поверхностью стоялой воды зависли крупные стрекозы. В этом обособленном, замкнутом на самого себя мирке время будто замерло.

На лежащем посреди голого пятачка замшелом полене, оправдывая название болота, грелась дюжина серых ящерок. Завидев чужаков, они прыснули в стороны; небольшая флотилия толстых изумрудно-зелёных квакш лениво отчалила от берега. Вдали, возвышаясь над початками рогоза, торчало несколько трухлявых брёвен, походивших на сваи.

           

Пока ребята занимались распаковкой и приготовлением боеприпаса, Лена подступила к самой кромке воды и присела на корточки, не замечая, как особенно тонкий по краю слой дернины опасно прогибается под её тяжестью.

Дремотная, затянутая ряской гладь лесного озера действовала завораживающе, и девочку невольно охватило настроение сонливого покоя и умиротворения. Ей вдруг представилось, что она сидит у обширного чистого водоема... Ленивая волна набегает на глинистый берег, обрамлённый корабельными соснами... стволы их золотятся в косых закатных лучах... волна погоняет к берегу множество венков, сплетённых из кувшинок, купальниц, трилистников и всяких других водных цветов, но, не доплывая до суши, эти венки один за одним тонут... тонут... тонут...

Да что это с ней? Какое озеро? Сплошные осока, камыш да стрелолист. Конечно, болото. Может, когда и было озером, а теперь натуральное болото: вон, вода какая непрозрачная, тёмная – дно, наверное, сплошной ил... или торф... то-олстый слой рыхлого торфа, метр за метром уходящий в бездонную глубь. Что может таиться в той глубине?

Когда-то, очень-очень давно, бабушка любила читать ей одну старую сказку; сказка не была особенно весёлой, но Лене отчего-то нравилась. Как же её название? Что-то про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку. Вдруг, по причудливой прихоти сознания, она неожиданно ясно вспомнила несколько напевно-печальных строчек:

           

Аленушка, сестрица моя!

Выплынь на бережок:

Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие,

Хотят меня зарезати...

Рада бы я выплыти –

Горюч камень ко дну тянет,

Желты пески сердце высосали…

           

Это ж надо – она и не думала, что помнит их до сих пор! Там, в книжке, ещё картинка была: девочка сидит, пригорюнившись, на берегу то ли затиненного озера, то ли болота. «Прямо как я сейчас», – подумала Лена и склонилась к воде пониже, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Да уж, купаться здесь не станешь – попробуешь встать на дно и – засосёт, утянет чёрте куда... брр! Только сонные караси да глянцево-оливковые жуки-плавунцы могут без опаски плавать в такой трясине. А пузыри на поверхности (как она сразу не заметила?) – это болотные газы... или всплывает что-то со дна? Должно быть затонувшая коряга... нет, крупнее. Бревно? Сом?! Ай!!

– Ты чего орёшь, дура? – испугался ухвативший сестру за рукав Костя.

– Ты меня чуть в воду не столкнул! – возмутилась Лена и запоздало добавила: – Сам дурак.

– Я чуть не столкнул?! Да я, наоборот, тебя оттаскиваю: едва тыквой не макнулась, корова! Посмотри, у тебя вода уже в ботинки затекает. Расселась тут как... Это ж болото.

Лена глянула вниз: её и впрямь порядком засосало – ещё чуть-чуть и кроссовки хлебнули бы болотной жижи; хорошо – прорезиненные, не промокли. С чавканьем переступив назад, она увидела на левом ботинке пиявку и с трудом удержалась от повторного взвизга – пиявка была жирная, чёрная и извивалась. Ей очень не хотелось показаться перед ребятами, особенно перед Гришкой, трусихой, поэтому она, брезгливо сжав губы, попыталась сбросить мерзкую тварь носком другого ботинка. Бесполезно – пиявка присосалась намертво, а потом и вовсе поползла вверх по направлению к голени. Тут уж Лена не выдержала, плюхнулась попой прямо на влажную землю и стала лихорадочно стягивать кроссовку. Гришка молча подошёл, так же молча взял пиявку двумя пальцами и небрежно швырнул обратно в воду.

– Штаны не промочила? – ехидно поинтересовался Костя и подмигнул Гришке. Тот коротко заржал.

– Сам не обмочись, придурок, – разозлилась Лена и, усевшись на бревно, мстительно заявила: – Мне здесь надоело. Пошли домой.

– Да катись, кто тебя, блин, держит? – пожал плечами братец.

– Хороф трендеть, – оборвал начинающуюся ссору Гришка, – вфе готово.

           

Откуда ни возьмись наползли низкие, набрякшие дождём облака, сразу заметно потемнело, а с воды потянуло вечерней прохладой. Лена поёжилась – не от холода, а от неприятного внутреннего озноба.

Гришка несколько раз глубоко затянулся сигаретой и, вынув её изо рта, поднёс к шнуру. Дождавшись, когда тот вспыхнул, щелчком забросил сигарету в воду, размахнулся не спеша, потом, усмехаясь, опустил руку – он явно наслаждался моментом.

Внезапно умерли все звуки: неугомонные до того квакши смолкли, куковавшая в лесу кукушка будто подавилась; стих стрекот кузнечиков. Едкая, зевотная тишь сгустилась над топью; Лене показалось, что где-то в дали, за туманной завесой, зловеще перемигиваются странные багровые огоньки.

– Ща рванёт, давай уже, – попросил Костя, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Но Гришка медлил ещё целое мгновение и только когда огонь подобрался к самому капсулю, швырнул наконец шашку далеко в болото. Пролетев по крутой параболе, взрывчатка упала, но не в воду, а в купу ивняка, непонятно как укоренившегося в самой середине топи. Падение и взрыв произошли почти одновременно, так что никто из ребят не успел ни пригнуться, ни зажать уши. Оглушённые, они зачарованно наблюдали, как в воздух летят куски земли, обрывки корней и ветки.

– Ва-ау!!

– Фигась!

– Идиоты! Я оглохла!

– Чего?!

– А?!

– Не слышу, говорю, ничего!

– Ага! Я тоже! Клёво, блин! прикольно!

Вдруг раздался треск сучьев и тяжёлый всплеск, как если бы что-то очень большое и объёмное бухнулось в воду. Но ребята, ещё оглушённые и взбудораженные недавним взрывом, не обратили на это внимание.

А дело было в том, что место, куда упал заряд динамита, представляло из себя небольшой островок, причём искусственного происхождения, в центре которого с незапамятных времён торчал трёхметровый сигарообразный камень, символ древнего языческого божества. Первоначально этот насыпной холм являлся значительным сооружением, но за прошедшие века берега его оплыли, сползли в воду и та, в конце концов, съела островок почти целиком, так что базальтовый истукан мёртвого бога оказался на самом краешке; и давно бы уже покоиться ему в торфяной толще, когда бы накрепко не оплели подмытое основание ивовые корни; только они до сих пор и удерживали бессильно наклоненный идол от окончательного падения.

И вот теперь взрыв освободил забытый кумир из древесного плена, он ещё больше завалился на бок, обрывая последние связующие узы и, ломая ветви кустарника, камнем (чем, собственно, и являлся) пошёл вниз, в самую няшу, где, взметнув кудрявое облако ила, глубоко погрузился в многометровый слой придонных отложений.

Не прошёл взрыв бесследно и для обитателей болота: один за другим всплывали на поверхность серебряные караси, лягушки и алобрюхие тритоны; виднелась даже парочка водяных крыс, то ли тоже оглушённых, то ли зашибленных при падении обелиска.       

Вслед за этим из глубины растревоженного омута донеслось какое-то глухое утробное ворчание, и вода вскипела от лопающихся пузырей болотного газа.

– Фу-у-у! – зажала нос Лена. – Ну и вонища.

– Да, тухлятина, блин, – согласился с ней брат, плюясь во все стороны с удвоенной силой. И добавил, снова подмигнув Гришке: – Это ты от испуга?

– Чего от испуга?

– Воздух испортила, говорю, от испуга?

– Пр-р-ридурок! Урод!

– А чем же мы карасей соберём? – обращаясь к Гришке, спросил Костя. – У тебя же ни сачка, ничего.

Тот равнодушно пожал плечами, уселся на бревно и закурил.

– Ты, блин, даёшь! Пошёл рыбу глушить, а сачка не взял. Вон сколько карасей плавает. Ну ты и лошара...

– На, лови фвоих карафей, – заявил Гришка и, приподнявшись с бревна, сильно толкнул Костю в грудь. Чтобы не упасть, тот невольно сделал два шага назад и, оступившись, соскользнул в воду. У берега было мелко, поэтому Костя провалился едва выше колен, но моментально ощутил, как ноги, не найдя твёрдой опоры, уходят всё глубже в топкий ил. Испуганно вереща, он попытался выскочить на берег, однако Гришка всякий раз пинком спихивал его обратно, приговаривая: «Дафай, дафай, плыфи за карафями».

– Отстань от него, урод шепелявый! – заорала Лена и с разбегу двумя руками толкнула Гришку в спину. Тот как раз занёс ногу для очередного пинка, поэтому не удержал равновесия и ухнул головою прямиком в болото.

– Ты видела, видела? – со слезой в голосе причитал Костя, выкарабкиваясь с сестриной помощью на берег. – Едва не утопил меня, блин, козёл!

           

Лена молчала. Потому что больше дурацкого поступка приятеля её пугало само болото: это глубинное урчание и непрекращающийся выход газов порождал жутковатую иллюзию постороннего присутствия. Девочке всё время мнилось: там, под толщей чёрной воды ворочается нечто огромное... чуждое всему ныне сущему, но при этом – живое и невероятно злобное; и оно силится подняться... вот-вот поднимется... уже поднимается на поверхность. Разумеется, умом Лена понимала, что всё это полная чушь – время беспричинных детских страхов для неё давно минуло – и вызвано нервным возбуждением от их глупой затеи, и, наверное, гнетущей атмосферой вокруг. «Просто, как выяснилось, я не люблю болот», – решила про себя девочка.

Их приятель тем временем уже почти выбрался самостоятельно. После падения он не стал пытаться найти точку опоры, а наоборот – сразу лёг на воду и, по-лягушачьи работая руками и ногами, развернулся лицом к берегу и в два броска подплыл к самой его кромке. Тем не менее, здесь встать ему всё равно пришлось. И его тут же засосало едва не по бёдра.

– Эй, фля! Помогите фто ли, да? – окликнул он брата с сестрой.

Лена протянула было ему руки, но услыхав обещание, что «фяф, фля, они у него оба купатфя будут», в растерянности их отдёрнула.

– Пойдём, ну его! – потянул её за рукав брат. Голос его дрожал от обиды и пережитого страха. – Пускай, блин, сам выбирается.

– Ладно, тафите – фучу, фля.

Ребята замерли в нерешительности.

– А ты драться не будешь? – как-то совсем по-детски спросил Костя.

Гришка, уже нащупавший было какую-то опору, вроде затопленного бревна, попытался встать на него и оттолкнуться, но то ли соскользнул, то ли бревно ушло у него из-под ног, только он моментально погрузился ещё глубже.

– Ффё-фё! забыто – тафите!!

Лена и Костя одновременно протянули ему руки. Едва их ладони встретились, как Гришка выпучил глаза и открыл рот. Но сказать ничего не успел, потому что в ту же секунду резко, с головой ушёл под воду – точно поплавок во время сильной поклёвки.

А уже в следующее мгновение он необъяснимым образом вынырнул в середине болота с поднятыми вверх руками. Извергнув из себя целый фонтан воды и, крича что-то невнятное, типа: «ФА-ВА-ВА-ВА-ВА-А-А!», он всё также, судорожно хватая пальцами воздух, помчался обратно к берегу. Да, именно помчался! – виден он был где-то по грудь, и при этом казалось, что едет на мотоцикле или на чём-то вроде того, поскольку рассекал воду с неестественной скоростью. Метров за пять до берега, он свернул вправо, закручивая спираль назад к центру и, завершив вращение, вновь оказался в середине топи, где, нырнув за островок, окончательно пропал из виду.

 

Когда прошла первая оторопь, Костя хотел что есть мочи крикнуть сестре: «Бежим!», но с губ сорвался лишь жалкий, почти беззвучный шип.

– Кость... Костик... что, что, что... ЭТО?! – выдохнула Лена и потянулась к брату. Но рука встретила пустоту. – А? Ты где?! Костя-а-а! – И едва удержала равновесие – зыбун под ногами сильно качнуло, словно волна где-то понизу прошла.

«Сказал же ей, дуре – бежим... сказал же», – думал, тем временем, Костя, улепётывая во все лопатки в направлении леса. «Только – до твёрдой земли, до леса... там её подожду».

Преодолев уже две трети рыбацкой тропы, он услыхал отчаянный крик сестры, резко затормозил и со стоном обернулся назад.

– Ленка! Ленка, блин, щас же сюда, дура чёртова! – выкрикнул он, тряся кулаками. Тут земля ушла у него из-под ног, и он полетел лицом в мокрую череду. Перекатившись на спину и приподнимаясь на локтях, мальчик увидел, как прямо перед ним, там, где только что пролегала тропа, дернина медленно вспучивается огромным моховым волдырём. Когда вздутие достигло роста взрослого человека, зыбун с треском лопнул...

«...сюда, дура чёртова!», – расслышала Лена и устремилась на окрик брата. «Костик, я уже... я вот, Костик...», – всхлипывала она на бегу. Вдруг, перепрыгнув очередную мочажину, она остановилась в полной растерянности: от самых её ног и до кустов ольшаника зияла промоина чёрной воды.

Бестолково шаря взглядом, она заметила лежащий на самом краешке непонятно откуда взявшейся ямины ботинок. Узнав обувку брата, она машинально наклонилась подобрать, но тут же отдёрнула руку – ботинок был заполнен чем-то влажно-розовым, а из этого розового торчал белый костяной обломок – кость!

Лена попятилась, потом зажала рот обеими руками и побежала назад.

Вернувшись на прежний утоптанный пятачок, она закружилась на месте, шлёпая себя по мокрым от слёз щекам. «Надо позвать на помощь. Кого-нибудь из взрослых», – пронеслось у неё в голове. – «Пусть нас спасут». Девочка запрыгнула на бревно, сложила ладошки рупором и... крик замер у неё в горле, не родившись: из вскипевших пенистым варом вод болотного бучила к ней поднималось что-то огромное, непонятное, то, чего не бывает... просто не может... не имеет права быть...

Последний закатный луч, пробившись сквозь потемневшую зелень, блеснул на округлом влажном боку...

Водяные ручейки в бороздках граненых чешуй....

Глаза! Глаза! Глаза…

Лена слабо взмахнула руками и потеряла сознание.

 

***

           

Мораг втянул ноздрями воздух, принюхался, вздохнул. Так и есть – юница. Осторожно, чтобы не повредить, подцепил бесчувственное тело и перенёс подальше от воды – здесь зыбун слишком тонок, не выдержит их совокупного веса.

Отыскав подходящее место, уложил юницу на спину, одним движение когтя срезал одежды и осмотрел с головы до пят: особенных изъянов или уродств нет; заметив, что та начинает приходить в себя, дыхнул в лицо. Девушка судорожно всхрипнула и закатила глаза. Хорошо. Нависнув над ней, замер и начал неспешно выпрастывать жало, одновременно стряхивая с себя остатки сонливости. Потом с той же осторожной медлительностью ввёл веретеноподобное навершие в тело. Кости таза опасно раздались, юница застонала, но в себя не пришла. «Получится ли?» – усомнился про себя Мораг, уж больно сложением жидка. Но выбора у него не было. Тут бы ещё самому не сплоховать – последняя-то попытка была слишком давно. Насколько давно?

Пожалуй, ему теперь и не вспомнить. Сто, тысячу зим назад? Нет, не вспомнить... Зато первый раз он помнил явственно... Случилось это далеко от здешних мест, совсем в других краях – в жёлтых водах великой, бесконечной Реки, точнее в обширных, поросших камышами и жирным папирусом топях её Дельты. Населявший ту страну народ звал его «Мага» и поклонялся как богу. «Неб-джет, хе немти» – владыка вечности, который имеет когти, говорили они ему, совершая положенные жертвы. Мужчины их были трудолюбивы, а женщины безволосы и пахли мускусом. Да, то был мудрый, благоразумный и древний народ. Но всё же не настолько, как соплеменники Морага – фоссегримы. Уже тогда малочисленные, они были древнее любого, самого первого из людских племен, древнее всего их человечьего рода...

Отвлекшись от воспоминаний, Мораг взглянул на юницу и покачал головой: он не влил в неё ещё и половины потребной плодоносной силы, а её тело распухло, кожные покровы натянулись, лицо посинело. Он прислушался. Нет, дыхание – хотя и прерывистое, затруднённое – не пресеклось. Хорошо.

…Потом были иные земли, иные народы; у одних он был известен под именем Мичибичи, некоторые звали его Муллиартехом, третьи – Гренделем. Но сам себя он всегда называл Морагом. Это имя, отчего-то, нравилось ему больше прочих.

А затем пришли тяжёлые времена. Люди невзлюбили фоссегримов, начались долгие столетия вражды и взаимного истребления. Многие из соплеменников Морага погибли. Подумать только! – от рук белёсых бесчешуйных тварей, двуногих червей.

Впрочем, надо отдать им должное, именно благодаря человекам фоссегримы получили возможность продолжения рода. Лишившись самок задолго до прихода людей, последние из них доживали свой век, смирившись с неизбежным, когда обнаружилось, что иногда, при удачном сочетании всеразличных сил, молодая нерожавшая особь людской расы вполне может послужить к продолжению их племени. К сожалению, такая возможность выдавалась фоссегримам лишь единожды в год. И то лишь на то краткое время, пока распускается и светит в ночи кровавый огонёк волшебного птеридиума.

Да, погибли многие, и многие пали от копейных ударов, сгинули порубанные мечами, поколотые стрелами... А сам он, измотанный веками непрестанных схваток и битв, сокрылся в местах глухих, дремучих и, поселившись в прохладных глубинах лесного озера, желал лишь одного – завершить жизнь в мирном уединении. Но люди – о, неугомонные создания! – отыскали его и тут...

           

В незапамятные добылинные времена, задолго до Христова рождества, обитавшие в этих местах балты-андрофаги, познакомившись с крутым нравом и специфическими аппетитами хозяина озера, признали в нём Ящера – владыку нижнего мира. Отстроили ему капище и понесли обильные жертвы.

Потом сюда, спасаясь от сарматского нашествия, пришли племена лесных невров-оборотней и, смешавшись с балтами, переняли у них этот культ. Позднее, в Трояновы века, на смену полудиким неврам пришли мудрые и осмысленные сколоты-пахари, но и они, тем не менее, продолжили приносить необходимые требы древнему людоедскому божеству. Хотя именно сколоты стали всё чаще заменять человеческую жертву соразмерным животным.

И во времена значительно более поздние, летописные, когда из хаотического варева восточнославянских, угоро-финских, тюркских кровей выплавились теперешние великороссы, Ящерово озеро продолжало играть роль местной святыни.

Лишь с окончательным утверждением христианства, когда постное православие твердо и недвусмысленно распространилось по всем необъятным пространствам Руси, проникнув в самые медвежьи углы, озеро утратило своё сакральное значение.        

Давно никакой памяти не осталось от первых насельников этих земель андрофагов (пожалуй, лишь в название реки Истры сохранился лёгкий отзвук балтийской речи), сгинули, растворились бесследно таинственные невры и мудрые сколоты, канули в безвозвратную Лету буйные Ярилины дни и разгульные ночи Купалы, даже само Ящерино озеро обратилось в мало кому ведомое застойное Яшкино болото, и только окрестная детвора случалось играла в какого-то «Ящера» или «Яшу», которому зачем-то непременно требовалось отдать невесту...

           

Да, так вот, с течением лет жертвы стали убоги и нерегулярны, а однажды прекратились совсем. Однако Морага это не сильно тревожило – к тому времени он утратил интерес к миру и всё реже и реже поднимался из озёрного омута, чтобы закусить зазевавшимся лосем или кабаном... Ведь он был так стар и очень устал... А доносящиеся неизвестно откуда и словно бы отовсюду колокольные звоны вызывали такую необоримую сонную одурь... И вот настал день, когда он окончательно погрузился в сутемные глубины, чтобы более уже не всплывать; залёг на мягкий ил утробистой няшы и уснул... уснул... обрастая тенётами тины, покрываясь слоями тёплого торфа. И скорее всего не проснуться ему никогда, если бы не сегодняшний болезненный хлопок по ушам, а потом, в довершение – увесистый камень, свалившийся аккурат на голову.

Едва очнувшись от вековечного сна, Мораг сразу понял, что он – последний. Его расе, в отличие от человеков, для общения слова не требовались, а мыслям расстояния не помеха.

Но, видно, боги не хотели полного исчезновения фоссегримов. А может, это просто удача. Как бы то ни было, стоило ему, пылая злой обидой, всплыть на поверхность, и он сразу обнаружил юницу, вполне подходящую, дабы стать временным вместилищем для его зародышей. Кстати, о юнице...

Мораг плавно вывел жало и велел девушке подниматься. Она подчинилась – хороший признак! Затем, также повинуясь мысленному приказу, в развалку, спотыкаясь, но всё же повлеклась к воде, неуклюже переступая раздутыми слоновьими ногами, переваливаясь бочкообразным туловом; глаза её оставались по-прежнему закачены, вот только вылезли из орбит – того и гляди выскочат. Приблизившись к берегу, она без колебаний шагнула в взбаламученную воду и шла, пока ряска зелёным саваном не сомкнулась над её головой. Ничего, воздух ей теперь без надобности. Да и чем дышать, когда все внутренние органы скоро превратятся в однородную студенистую массу, потребную для питания сотен личинок, которые он, Мораг, в ней отложил.

Что же? – если и далее всё ладно пойдёт, эти личинки подрастут, окрепнут и, разорвав материнскую оболочку, множество фоссегримов по новой заселят земные реки, озёра, болота. И род Морага не пресечётся! А покамест следует уничтожить всякие следы своего пребывания на поверхности и заодно упрятать остатки тех двух, что были с юницей – поглубже, под заветную корягу. Там пища дозреет, мясо станет мягким да нежным, как он, Мораг, любит.

© Vinchi Group - создание сайтов 1998-2026
Илья - оформление и программирование