Мать и сын / Архив номеров / ВЕЛИКОРОССЪ

В госпитале редко бывало тихо. Из-за стен, не смолкая, доносились звуки, – хлопали двери, скрипели колёса каталок, стучали шаги санитаров, позвякивали медицинские инструменты и тихо мурлыкало радио на столе сестринского закутка. И слышался стон раненных бойцов.

Только временами, больше ночью, после очередного укола, наступал относительный покой, наступала короткая передышка между болью и новой болью.

Степан лежал и смотрел в потолок, его окутывала эта неожиданная тишина, вязкая, почти осязаемая. Он присел на кровати, ссутулившись, опустив руки, его неподвижный взгляд, направленный в пустоту, был подобен крику. Таким его застал дежурный офицер, молодой лейтенант, немногим старше Степана, вошедший в дверь. Тот приблизился, взглянул на бойца глазами, содержащими смесь жалости и неловкости.

– Вот, что, Данилов, – сказал он, садясь рядом. – Ты держись… С этим можно жить. Поправишься, поедешь домой. – Помолчал и добавил. – По твоему запросу пока ничего. Знаем только, что посёлок ваш сильно пострадал. Не всех жителей эвакуировали, многие захотели остаться. Списки уточняются. Будут дополнительные данные, сообщим. – Дотронулся рукой плеча Степана, встал и вышел.

Через два месяца Степана выписали.

Тот самый лейтенант вручил Степану документы для соответствующих органов и предписание продолжить реабилитацию в санатории.

– Поступило известие, – сказал лейтенант, – что твои родители прошлой осенью попали под обстрел, отца убило… а мать жива, только получила тяжёлую контузию и ослепла. Такое случилось… сожалею…

Степан грузно опустил плечи, растерянно заморгал глазами, до него слова офицера донеслись будто издалека, внутри у него всё рухнуло, – в израненном мире остались только двое, – он, Степан, покалеченный немой человеческий осколок, и мать, живущая в полной темноте и всё ещё ждущая сына.

Степан, с небольшой сумкой через плечо, вышел из госпиталя. Во дворе его поджидал друг Андрей, курил, прислонившись к старенькому внедорожнику. Он отправлялся в отпуск домой в областной город и вызвался по пути завезти Степана. Друзья обнялись. Сели в машину, тронулись.

Степан некоторое время сидел неподвижно, смотрел перед собой на дорогу. Достал из кармана смартфон и начал писать, стуча пальцем по экрану. Потом повернул телефон к Андрею. Тот прочитал:

«Ты можешь пару дней задержаться у меня дома?»

«Ладно, – ответил Андрей. – Не вопрос».

Степан написал:

«Поживёшь в моей комнате. Побудь с матерью».

«А ты?» – удивился Андрей.

«Я устроюсь в бане или времянке, – написал Степан. – Буду писать тебе сообщение, а ты зачитывай его маме, как письмо. Не могу я в таком виде предстать перед ней…»

«Но это разве выход?» – засомневался друг.

«Она ничего не знает про плен, и что мне там отрезали язык. Если узнает, в ту же секунду умрёт».

«Понимаю, – сказал Андрей. – А что потом? Сколько ты намерен скрывать правду? Рано или поздно всё раскроется».

«Там видно будет…»

«Жаль, что мы с тобой в разных подразделениях были, – сказал Андрей. – Вместе, возможно, было иначе… отразили бы атаку карательного батальона и вышли из окружения. Но что гадать и предполагать… Как получилось, так получилось… Главное, жив остался».

Дорога тянулась бесконечно долго. Вдоль обочин, как в апокалипсических фильмах, валялась обгоревшая техника. Сменялись блокпосты, мелькали поля, заросшие бурьяном.

С каждым километром приближались ближе к родному селу Степана. Вот уже окраина… Машина въехала на разбитую улицу.

Внедорожник остановился у покосившегося забора. Хлопнула дверца. Скрипнула, открываясь, калитка. Замусоренный двор с воронкой посередине, засыпанной наполовину землёй и гравием, уцелевший колодец возле летней кухни, серая банька в глубине двора… Дом, три окна с наличниками, на стене видны замазанные раствором пробоины. Расшатанные доски крыльца.

«Кто там?» – голос матери, бесконечно близкий и родной.

«Марья Петровна! – окликнул Андрей. – Это я, Андрей! Из части, от Степана!»

Мать вышла на порог. Глаза её, покрытые дымкой, смотрели куда-то мимо Андрея, а руки её шарили по стене.

«Андрюша... Живой... А Стёпа где?»

«Не отпустили, Марья Петровна. – Андрей обнял старую женщину одной рукой, в другой он держал пакет с продуктами, которые они со Степаном купили по дороге. – Командир сказал, что он нужен ещё. А мне повезло, дали отпуск».

«Ну хорошо. Проходи в дом».

Степан ощущал на душе горечь от жуткого положения, когда невозможно выдать себя, приласкать мать, сказать ей нужные слова. Горечь он ощущал во рту, на языке, от которого остался лишь отросток.

«Как вы поживаете, Марья Петровна?»

«Ничего, сынок. Только с глазами у меня беда. Но справляюсь, приспособилась. Готовлю себе на электрической плитке. Соль, сахар, чай, всё рядом, нахожу без труда. Да и знакомая с соседней улицы заглядывает, помогает. Проходи, поешь с дороги».

«Я не голоден, Марья Петровна».

«Проходи, проходи…»

Андрей, входя внутрь, переглянулся со Степаном, оставил дверь чуть приоткрытой. Степан слышал, как мать возится, пытаясь чем-то угостить гостя, а Андрей всё уговаривал её не беспокоиться, и выкладывал на стол продукты из пакета.

Степан оглядел скудный сад с одичавшими деревьями, которые некогда обильно плодоносили, их ветки отец каждую весну подрезал, теперь они, поредевшие, торчали в разные стороны.

Он прошёл к летней кухне, крохотному дому из саманного кирпича. Внутри пахло сыростью, здесь всё осталось как прежде: полка с посудой, его любимой синей кружкой с жёлтыми одуванчиками. Связка сушёной мяты на гвозде. Помещение запущено и требовало ухода.

Степан сел на табурет, достал телефон. Написал:

«Я в летней кухне. Достань из сумки платок, мой подарок маме. Скажи ей, что у меня всё хорошо».

«Добро!» – ответил Андрей.

Степан вышел, отыскал в сарае молоток, ножовку, гвозди. Подправил забор, стараясь меньше шуметь. Подмёл двор, натаскал земли из огорода, подровнял воронку, хотел починить крыльцо, но передумал, – мать могла выйти на шум.

Потом он подошёл к дому, раскрыл дверь шире, вошел, как можно тише, в коридор. Мать и Андрей сидели в гостиной за столом, Андрей читал ей письмо Степана в телефоне:

«Мама, небо здесь такое же, как дома, высокое, синее... Не тревожься, скоро вернусь».

Женщина повернула голову в сторону двери.

«Слышишь, Андрюша? Будто ходят у дома…»

«Ветер, Марья Петровна, – ответил Андрей, не поднимая глаз от светящегося экрана телефона. – Ветви яблони задевают стену дома».

Степан спал на кушетке мазанки, укрывшись полушубком отца. А с рассветом перебрал в погребе картошку, починил лестницу, чтобы залезть на крышу дома. Крышу они залатали вдвоём с Андреем, «переговаривались» жестами.

Потом Андрей сел за стол к матери с телефоном в руке и сообщил:

«Вот новое письмо от Степана… Мама, я часто вспоминаю, как отец ранней весной подрезал в саду деревья. Как нынче вишни?»

Мать держала руки на коленях, сложив вместе сухие натруженные ладони.

«Стоят деревья, чистые и милые, – ответила мать. – Стоят они и ждут…»

Когда стало смеркаться, Андрей вышел покурить, зашел в летнюю кухню. Сказал:

«Не могу я больше так, Стёпа. Сегодня она опять спросила, отчего ты не звонишь? Хочет хоть мгновение услышать твой голос. Пришлось снова мне врать, что связь плохая, что можно только сообщения отправлять и прочее. А мать твоя вдруг протягивает руку, забирает у меня телефон, прижимает его к уху и слушает, как он вибрирует. Чувствует она, что что-то не так. Говорит, слышу, как в огороде кто-то тяпкой работает. Я отвечаю, что это далеко мотор шумит».

Степан задумался и написал в телефоне:

«Сегодня, когда мать ляжет спать, я зайду и постою рядом. Взгляну на неё, иначе просто сойду с ума».

Стемнело. Степан проскользнул в гостиную. Мать лежала на диване в халате, на подушках, подперев ладонью лицо. Она часто так делала, прежде чем отправляться спать, читала какую-нибудь книжку при свете лампы. Лампа горела, но теперь никакой книги рядом не было.

Мать лежала неподвижно, с накинутым на плечи платком, сыновним подарком, дышала ровно. Степан видел каждую морщинку на её лице. Волосы, зачёсанные назад, серебрились сединой.

Степан, не в силах больше совладать с собой, приблизился и протянул руку, чтобы коснуться плеча матери, погладить. Женщина пошевелилась и открыла глаза.

«Андрюша, это ты?» – спросила она. Степан застыл недвижимо, его рука повисла в воздухе.

«Нет... – проговорила мать и присела на диване. – Не Андрюша. Андрюша табаком пахнет. А тут... полевыми травами, землёй и лекарством…» Она подняла руку пред собой и наткнулась на руку Степана и, повинуясь внезапному внутреннему чутью, обхватила запястье сына. Держала крепко, но спустя мгновение, расслабила пальцы. Произнесла:

«Стёпа… Это же ты!»

Марья Петровна не закричала. Она всё держала руку сына, боялась отпустить.

В горле Степана, где разрастался комок, пульсировала тупая боль, там вырывался наружу отчаянный голос, который заглушался невидимой преградой. Он медленно опустился на колени. Мать коснулась рукой его лица. Осторожно провела пальцами по лбу, скуле, погладила шрам у подбородка, другой шрам ниже, на шее…

Воздух в комнате стал густым и неподвижным. И часы на стене будто начали тикать тише.

«Господи… – произнесла она упавшим голосом. – Что они с тобой сделали…» Руки её продолжали ощупывать сына, погладили плечи, грудь, наткнулись на медаль. И наконец, она заплакала, беззвучно, без крика, из её незрячих глаз текли слёзы.

И Степан тоже заплакал.

Мать прижала сына к груди. Запричитала:

«Маленький мой… Родной… Живой… Господи, живой…»

Снаружи тихо шумел сад. Старая яблоня скребла веткой по крыше. Где-то далеко, на трассе проехал грузовик, звук мотора медленно растворился в ночи.

А дом спокойно дышал, впервые за долгое время.

Андрей осторожно вышел во двор, прикрыл за собой дверь, сел на ступеньку крыльца и закурил, глядя в темноту сада.

10.

Степан получил от Андрея сообщение, что тот доехал к себе домой благополучно и отдыхает в кругу семьи.

Степан ответил, что и у него всё хорошо. Написал, что навестил могилу отца, убрал траву, что приводит в порядок хозяйство, вскопал огород…

Степан вставал с рассветом и выходил во двор, находил работу… это стало правилом.

Мать ожила, распрямилась, возилась с готовкой еды у плиты, отгоняла сына, пытающегося подсобить ей… всё у нее получалось славно и вкусно, как и раньше. И ходила она по дому всё уверенней, меньше натыкаясь на препятствия.

Мать поделилась с сыном, что в глазах чувствует свежесть, что в них не полная темнота, как прежде, что теперь может она отличить день от ночи.

Степан нащупал у себя на шее крестик, зашевелил губами. На войне все становились верующими.

«Дай Бог, – молил Степан. – Помоги, Господи… Мы кроткие дети твои, воздадим усилия твои…»