Сон (son) – тип традиционной музыки на Кубе, сон играют, поют, танцуют.

 

– Как играет эта девчонка! – воскликнул дедушка, проходя мимо чисто вымытой сцены, покрытой когда-то блестящими, лакированными, но теперь обшарпанными и давно нуждающимися в обновлении деревянными досками. На сцене сидела за пианино девочка лет тринадцати и технично играла что-то из Баха, бегая шустрыми пальчиками по местами выщербленным желтоватым клавишам. Одобрительно покивав и подняв вверх большой палец, на всякий случай, потому что девочка ненадолго оторвала взгляд от клавиш и отрешённо посмотрела в воздух, старик последовал своей дорогой на выход, насквозь пройдя пустой большой концертный зал Дома Культуры.

Зашёл он только по пути. А путь его, огибающий здание, частенько вот так укорачивался и вёл дедушку прямо через зал, в открытые двери которого вливалось солнечное тепло. Здесь нередко кто-нибудь играл или пел, и дедушке нравилось, проходя, «прихватывать» с собой звуки музыки. Никаких охранников и других препятствий на его пути не было: в Гаване не нужны охранники в заведениях культуры, ведь культура – она для всех.

Дедушка шёл на свою работу. Он тоже работал пальцами, уже немного деформированными артрозом, и тоже – по клавишам: аккомпанировал в спортивной школе юным художественным гимнастам. Приподнял голову навстречу звукам со второго этажа здания: оттуда раздавался топот под музыку. Но это была уже другая музыка, не мировая классика, а запись великолепного ансамбля, громко издающего глубокие и страстные ноты на разных инструментах. Это в танцевальном классе молодёжь отплясывала сальсу, танго и даже настоящую кубинскую румбу. Дедушка продолжил путь, машинально подстраивая стук своих старых, но когда-то щегольских туфель под ритм горячего танца.

 

***

 

Мариса спала плохо, за стеной плакал маленький ребёнок – соседка родила пару месяцев назад. Наверно, мать не успела проснуться и дать крошке грудь вовремя. А когда с Марисой ночевал Хавьер – она всегда спала хорошо, сладко, положив руку на его волосатую грудь. Тогда пусть бы даже все младенцы мира орали, напрягая маленькие глотки, она бы ухом не повела. И утром просыпаться не хотелось. А в детстве её часто будила музыка дедушки, и это было самое желанное и лёгкое просыпание. Ребёнком она часто ночевала у тогда ещё молодых деда с бабушкой. Дед по утрам садился за старенькое пианино и начинал играть что-то весёлое. Эта побудка была уже частью их игры, она начинала приплясывать, ещё толком не проснувшись.

Позавтракав куском хлеба с мелкой чёрной фасолью и чашечкой кофе, Мариса медленно, не спеша оделась. Покрыла крутые смуглые бёдра на длинных ногах запашной юбочкой чуть за колено. Усмирила буйные кудри ярко-жёлтой текстильной повязкой, придавив их и завязав бант где-то между затылком и теменем. Стильно, по-латински. Причёска из таких волос держится и долго не распадается, как у тонковолосых североевропейского типа. Надела матерчатые и удобные, но аккуратные туфли и легко вышла на широченную лестницу между этажами дома, на разлётах которой хватало места даже верёвкам с сушащимся бельём. Лестница представляла музейную архитектурную помпезную красоту колониальных времён. По этим роскошным ступеням когда-то поднимались и спускались великолепно одетые испанские гранды и красавицы в длинных платьях, с руками, усыпанными кольцами с каменьями.

– До Пятой Авеню, – попросила она подбросить проезжающего на советских «жигулях» парнишку. Подвозить ждущих на остановках редких автобусов и попуток граждан бесплатно – это были нормальные будни любого сознательного кубинца, имеющего собственную машину, пусть даже кашляющую выхлопами и просящую ремонта каждую пару месяцев. На Пятой Авеню Мариса работала. В мини-дворце ароматов, тишины и кожаного комфорта – в представительском офисе цепочки фирменных магазинов кубинских сигар.

 

***

 

На Малеконе (легендарная набережная в Гаване) с утра было серо, несмотря на конец февраля, когда карибское солнце обычно жарит, почти не переставая. Море сегодня было недружественным, порывы ветра были так сильны, что выплёскивали воду через высокий парапет, прямо на проезжую часть. И это были не просто веселящие прохожих и искрящиеся в солнечных лучах выплески в пару горстей, а целые вёдра воды. Они скапливались огромными лужами на проезжей части. А небо опускалось всё ниже и всё тяжелее набухало дождём.

– Как тебе, красотка, погода?

– Да и похуже видали. Ничего, согреемся... – ответила Мариса парню, улыбающемуся в полный рот с одним отсутствовавшим справа зубом. Мариса помнила произошедшие на её веку пару действительно серьёзных ураганов.

На входе в офис из открытой двери на неё пахну́ло самым великолепным запахом, который только можно найти на Кубе: запахом лежащих в деревянных коробках из особого испанского кедра сигар, вручную выполненных из аккуратно и тщательно ферментированного, лучшего в мире, сигарного кубинского табака.

В представительском офисе, игравшем также функцию магазина, была, конечно же, и «святая-святых», то есть помещение для «царевен»: отдельная комната для коробок с сигарами, с плотно закрывающейся стеклянной дверью, оборудованная хьюмидорной установкой и вентиляцией. Хотя на Кубе хранить сигары можно и без специального увлажнения: ведь влажность воздуха на карибском острове прекрасно предоставляет необходимые 70%, которые во многих странах приходится нагонять искусственно. Кубинские хьюмидоры, скорее, выполняют обратную роль: держат влажность в допустимых пределах, не позволяя ей подскакивать выше надлежащих цифр.

В особнячке была и комната отдыха для персонала, и небольшое место для дегустаций в центре помещения: столик из красного дерева с крупной хрустальной пепельницей, парой хрустальных стаканов и блестящей швейцарской гильотинкой. Там же стояли и два мягчайших кресла натуральной кожи, в которые можно было сесть и подымить зрелой ароматной «гаваной» ручной скрутки, при желании сдобрив её глотком огненно-сладкого кубинского рома.

 

***

 

Во второй половине дня в особнячок, широко распахнув дверь, и громко, слишком громко разговаривая, вошёл иностранец в дорогих кроссовках и не сочетающемся с ними сером костюме, под которым была яркая рубашка. Сладко-кожистый, уютный аромат ферментированного листа в мгновение был почти перекрыт мощной шипрово-цитрусовой волной одеколона.

«Гринго, – подумала Мариса, – ну, что ж, покажем ему отличный сервис, а он нам пусть отстегнёт хорошую сумму на развитие государственной промышленности и страны». С американцем зашёл его то ли друг, то ли коллега: тщедушный, с крупным носом грифа и золотыми часами на запястье, тот говорил менее громко.

Американец явно был настроен на поиск какого-либо сигарного «клада»: знающие иноземцы порой подолгу копались на полках, отыскивая среди сигарных коробок те, что, на их взгляд и основываясь на их квалификации как афисионадо (опытный ценитель сигар), могли представлять определённую коллекционную ценность либо органолептический шедевр. Ореол загадочности и духа кладоискательства всегда окружает, собирательно говоря, международный клуб ценителей сигар, немного снобский, как, впрочем, и все сообщества по интересам, ревностной и ревнивой скрытностью порой даже напоминающий некий секретный синдикат.

 

***

 

Дедушка уже с полчаса ждал Марису, она обещала заехать в школу, где он подрабатывал, и привезти ему молока. Молоко было ценным продуктом и почти валютой. По какой-то причине молочных коров в хозяйстве Кубы было мало, поэтому слово «дефицит» в каждодневной жизни гаванцев присутствовало в виде молочного. Кокосовое молоко было в изобилии, а вот коровьего – того не хватало. Сотрудникам головной кубинской отрасли, в которой работала Мариса, всегда предоставлялись качественные продовольственные наборы, в него входили и пачки молока. Дедушка тоже получал молоко, но он использовал его больше, чем кто-то другой, даже любил порой плеснуть его в традиционно чёрный, классический кубинский кофе, уж кофе-то в Гаване точно с молоком никто не пил, кроме него.

Но Мариса всё никак не могла закрыть офис: богатые американские гости скупали одну за другой коробки, и всё им было мало. Они даже не присели в кресла зоны отдыха и дегустаций, как делали все иностранные посетители. Когда она попыталась намекнуть на время закрытия, тот, что в костюме, крупный и самоуверенный, величаво улыбнулся во все зубы и предложил заплатить ей за «экстра-время», то есть задержку на работе. Мариса отказалась. Американец посмотрел на неё, как на умалишённую, и на удивление тихо сказал что-то своему носатому напарнику. После чего они с недовольством, неспешно двинулись к расчётной кассе представительства.

И вот, когда она уже пробивала стоимость сигарных коробок на кассе, в представительство ворвался глава мирового франчайзинга кубинских сигар, большой человек.

Мариса почти не знала его: чиновники кубинского государственного сигарного аппарата менялись гораздо чаще, чем работающие в промышленности десятилетиями любители своего дела: торседоры (скрутчики сигар ручного производства), мастера, директора сигарных фабрик. Те были высококлассные специалисты, до мозга костей преданные кубинскому листу и знающие его. А вот управленцы бывали разные, но чаще – ограниченные чинуши, склонные к чванству перед мировым сообществом и интересующимися развитием общего дела больше в свете карьеры и ради прибыли, которую они могли себе состряпать через различные, порой граничащие с противозаконными, манипуляции. Это с их подачи иногда в производство пускались и выпуски довольно заурядные или недоработанные, в виде «особых», предназначенных только для определённого региона, либо только для магазинов фирменной сети. Причиной спешки «выталкивания» таких новинок на рынок было не что иное, как получение скорой сверхприбыли.

Директор мировой сети фирменных habanos (1) начал быстро лопотать с покупателями на английском. Мариса не улавливала и половины того, что он говорит: английский она понимала, если на нём говорили медленнее и простыми словами, – со странно-заискивающим выражением в глазах, потеснившим обычное самодовольство. Это явно были не простые покупатели. А гости, особенно тот, что с золотыми часами, снисходительно слушали, иногда переглядываясь.

Когда Мариса, улучив момент, вставила фразу о том, что ей нужно закрывать офис-магазин, директор так злобно взглянул на неё и прошипел: «погоди-погоди... иди отдохни», что ей стало неловко. Неприятная тишина на несколько секунд повисла в воздухе, и Мариса поняла, что ей лучше скрыться в комнате отдыха, выпить кофе.

Через ещё минут двадцать Мариса по стуку входной двери поняла, что гости ушли, а директор франчайзинга зашёл к ней с улыбкой и с маслом в глазах, и протянул: «Ну, если ты не дурочка, то тоже заработаешь. Это – очень влиятельные и щедрые люди. Только не говори никому... Но тебя, наверно, научили, что секреты босса – это только его секреты, и никому...» – он подошёл близко к Марисе и протянул руку к её бедру, точнее, к задней его части. Положил по-хозяйски и даже погладил. Девушка автоматически, наотмашь шлёпнула по лоснящейся щеке босса.

Такого бюрократ-плутократ не ожидал, он начал громко выговаривать, что кто она такая, и что работы ей не видать, и что она слишком много о себе возомнила, замарашка. Мариса медленно поправила жёлтую повязку на волосах, подбоченилась, взяла из плоской сигарной пепельницы свою дымящуюся там ещё со времени разговора босса с американцами сигару, – а в Гаване порой дымят все: не только девушки, но и бабушки, – и, набрав полный рот дыма, медленно выпустила огромный клуб прямо в лицо начальнику. Повесила на руку сумочку и, повернувшись на пятках туфелек к выходу, увидела через стеклянную дверь всё чётче проявляющегося сквозь завесу сладкого ароматного дыма приближающегося быстрым шагом Хавьера.

 

***

 

На сцене устанавливалась модная современная аппаратура. Шустрые англоговорящие парни средних лет проверяли звучание инструментов. А потом один из приезжих попросил дедушку, скромно стоявшего у занавеса, – сегодня ему не нужно было играть в спортивной школе, – сесть за пианино. За день до этого пианино тщательно настраивали.

Старик сел и потихоньку-полегоньку начал «разогреваться». Сыграл парочку джазово-латинских аккордов и арпеджио, пробежался по звукоряду и «вышел» на любимую и местными, и мировыми любителями кубинской музыки песенку о любви Чан-чана (2) – конечно, в его собственной, дедушкиной, импровизации. Стоящие на сцене «откликнулись»: кто захлопал, кто присвистнул, а через полминуты один из парней-некубинцев прыгнул за ударные и начал подстукивать пассажам седого пианиста... Несколько человек, что находились в зрительном зале, тоже активно подключились: кто-то стал подпевать, кто-то пританцовывать.

А на сцене потихоньку начиналась магия, которая продлится недели две: иностранцы-ценители аутентичной музыки и заодно продюсирующие её энтузиасты собирали вместе прекрасных «реликтовых» гаванских стариков-музыкантов. Собирали для особого действа: записи прогремевшего вскоре по всему миру альбома музыки этой специально созданной группы. Кубинцы – вообще превосходные музыканты. Но среди благодатного музыкального кубинского поля приезжие решили собрать букет из отдельно-отобранных «цветов»: самых ярких талантов старшего поколения.

Было в этих одухотворённых пожилых людях что-то большее, чем просто музыкальный талант: в них был кураж, были доброта и великодушие людей, видевших времена, когда именно эти качества были основными и культивируемыми. В них была духмяная, как аромат дубовых бочек из-под рома, пряная закваска из мудрости и благородства, из умения любить и прощать. Они владели мастерством жить красиво, имея минимум в практическом смысле. Старики эти прожили здесь всю жизнь и помнили Гавану в её совершенно разные периоды, и они собрали, сконцентрировали в своих сердцах и музыкальных пальцах все эти воплощения.

 

***

 

Ноги в этот вечер несли Марису только домой. «Дедушка подождёт, завтра зайду». Залезть под горячий душ и смыть с себя что-то чужое, грязное... и забыться сном в руках Хавьера. Но сна не было. Хотя и малыш за стеной давно молчал, и Хавьер посапывал, лёжа на животе.

«Потеряла работу... а могла бы привечать британско-штатовских гостей города не где-либо, а в представительском магазине... Ведь гаванские сигары – гордость страны, лицо народной промышленности, иллюстрация старинных традиций и культуры.

Поэтому и работа престижная... была... Что американцы, что британцы – поклонники кубинских сигар, были ими задолго до Черчилля. Когда-то англичанин Алфред Данхилл приезжал и производил сигары на Кубе. И некоторые старинные марки были вдохновлены предпочтениями именно английских ценителей. А штатовцы везут кубинские сигары домой всеми правдами и неправдами, хотя ввоз в их страну официально запрещён».

На проигрывателе всё еще стояла виниловая пластинка, которую они с Хавьером заводили вечером, несколько часов назад. Хавьер пытался сделать так, чтобы она забыла об увольнении, о боссе, о неприятных событиях дня. «С твоими умениями и работоспособностью тебя ждут в десятках организаций Гаваны будущие коллеги! Порядочные люди!» – он гладил её, не плачущую, но с влажными глазами и красными от волнения щеками, по голове и беспрестанно обнимал.

«Станцуем, девочка?» – Хавьер поставил на проигрыватель одну из их любимых пластинок с джазовыми мелодиями. Музыка заставляла каждую клеточку расслабляться в джазовой неге и уносила от реальности в восхитительное безвременье, где остаются только шедевры...

Танцы присутствовали в жизни Марисы и Хавьера, как и всей кубинской молодёжи, да и кубинцев всех возрастов, ежедневно. Но в этот вечер она, вместо того чтобы, впрыгнув в объятия парня, сплясать с ним пару зажигательных движений, отяжелело села в старое кресло, покрытое пледом, свернулась клубочком, и тихо слушала, время от времени вздыхая. Он тогда стал пытаться подыгрывать звукам на обшарпанной гитаре, сев на кровать. А когда к ним приходил дедушка – гитара будто просыпалась и показывала свою настоящую суть.

Старик, иногда соло, иногда в ансамбле с какой-либо пластинкой, щипал струны длинными, выглядящими немного неуклюже пальцами, которые, однако, очень точно извлекали из инструмента кокетливые и чарующие, покачивающиеся звуки кубинского сона… музыки самой души кубинца, в которой переплелись страсть и целомудрие, как в самой природе. Он играл, порой постукивая по деревянному корпусу гитары, выделяя ритмические акценты, и иногда подпевал...

 

***

 

В эти дни, полные интересных знакомств с музыкой, традициями, людьми, Рай прослушивал много музыкального материала и отбирал самые яркие и аутентичные произведения. Это была подготовка к созданию аудиозаписи, к съёмкам и монтажу фильма, а далее в планах были и международные гастроли. Старикам предстояло лететь в страны, в которых они никогда не были.

Вся это программа и была их с Вимом страстной идеей с тех пор, как они открыли, «откопали» этот прекрасный музыкально-человеческий клад на острове Свободы: показать миру эту музыку и этих людей, пусть все послушают, на что способны кубинцы. А британец Ник облечёт всю эту музыку в качественные записи на самом высоком техническом уровне, и не затеряется в истории такой красивый пласт народного искусства, а значит, и души этого народа.

Скромные пожилые музыканты с этими событиями получили что-то даже большее, чем возможность продемонстрировать (для некоторых – и в последний раз) свою самобытную, безумно красивую музыку – кубинский сон, им ещё и вручили неожиданным подарком их молодость, ненадолго, но она освежила эмоции и краски, разгладила морщины, стряхнула пыль с их сценических костюмов.

Сцена почти не оставалась пустой в эти дни, в разное время суток на ней появлялись разные люди. Но все они так или иначе работали на одну общую, удивительную идею.

Каблучки матерчатых туфель глухо простучали по полу закулис, а затем громче – по сцене. Девушка подошла к фортепиано в центре сцены, оперлась локтями на крышку инструмента, за которым сидел пианист. Одухотворённый старик с полузакрытыми глазами только что закончил играть легендарную «Siboney».

В этой песне, сыгранной им в виде музыкальной пьесы, без вокала, – она и так была прекрасно узнаваема, – дедушкина партия-соло была «путеводной звездой» для остальных музыкантов. Его космические импровизации основной мелодии выступали объёмно и выпукло, цветным барельефом. А остальные в группе только подыгрывали, высвечивали грациозные обороты, выстукивали ритмическую базу для этой старой песни... Аплодисменты дедушке только что стихли, и повисла та минута музыкального послевкусия, которую не хочется нарушать другой мелодией и вообще любым шумом.

Наконец она тихо сказала:

– Дед, меня уволили, – вздохнула и поставила холщовый пакет с молоком рядом, на пол сцены. Подняла на дедушку тёмно-карие глаза и тут же их опустила.

– Что ты говоришь, Мариса?.. Не может быть, – дед помотал головой. Он обожал Марису и обычно во всём верил и доверял ей.

– Вот так... Прости свою внучку… незадачливую... А могла бы привечать твоих гостей как следует, в сигарной «Ла Касе»! Там можно было и ваучер на стол с закусками в дорогом ресторане выпросить. Когда приезжали испанские оптовики, мы приглашали их в первоклассный ресторан, счёт – на государство. А ведь ваши приезжие делают такое важное для Кубы дело. К тому же, многие из гостей обожают наши сигары. Им бы понравилась моя программа. Так вот, не вовремя испортила тебе всё...

– Почему уволили? Насколько я знаю тебя, ты хорошо работаешь, и честная девочка, никогда чужого не возьмёшь. За что?! – закашлялся от волнения и возмущения старик.

– Я-то не возьму, а вот босс наш, кажется, не чист на руку... Подворовывать у государства – нет, не по мне. И хитрить с наценками – тоже. Я слишком принципиальная, дед. Так что... теперь наш бюджет – на Хавьере.

Дедушка нахмурился и замолчал. Все остальные присутствующие музыканты, не слыша этого диалога, но видя, что он происходит, уважительно давали им время: кто чуть слышно «пробегал» какой-то пассаж, кто ненадолго расслабился, погрузив взор в темноту зрительного зала. Пожилая певица Омара, как всегда стильно одетая, в ярком тюрбане, дипломатично подкручивала микрофон и о чём-то игриво шутила с сидевшими в ряд чуть поодаль престарелыми «ребятами» – духовиками и инструменталистами, играющими на национальных ударных инструментах.

Наконец, прочистив предварительно горло в кулак, будто собирался петь, старик сказал:

– Я горжусь тобой, – он встал со стула, подошёл, обогнув инструмент, похлопал её по плечу с хорошо известной ей видимой грубоватостью, которая скрывала трогательную заботу и любовь, и немного приобнял одной рукой. – Проживём и без них. Работы тебе в городе, с твоим бухгалтерским образованием, долго искать не придётся! А «tavaco» (старинное кубинское название сигар ручной работы) – они так или иначе найдутся... И без твоей квоты справимся. Мой внучатый племянник – твой родственник Осирис – он ведь торседор на фабрике! Рассказывал, сколько там бывает неликвида, не прошедшего контроль на экспорт лишь по «внешности»… И самим хватит побаловаться, и гостей угостим. Не зря у него руки такие чувствительные да ловкие: не торседором бы, так пианистом стал! А какой у него слух!.. – старик задорно рассмеялся, повернулся, давая внучке понять, что тема исчерпана, и пошёл назад, к клавиатуре пианино…

– Какие ещё мелодии мы имеем? – закричал дедушка хрипловатым голосом, обращаясь к коллегам-музыкантам и, отчасти, к расположившимся внизу в зале звукооператору и к нескольким затесавшимся с улицы на прогон любителям музыки. – Ребята, давайте ещё возьмём в программу и ту, нашу, из 50-х!

Он, стоя, быстро пробежал одной рукой по клавишам, наиграв несколько начальных нот и пару созвучий... Саксофон молодого приезжего янки взвил в воздух сочный пассаж, основываясь на заданной пианистом теме, и все остальные участники сейшена мгновенно включились в эту музыкальную историю и начали увлечённо плести неповторимые кружева очередного шедевра...

 

 

Послесловие

 

Речь идёт о временах позднего периода Кастро… До того, как «глобальная цивилизация» ворвалась в этот мир идеализма и удивительных людей – по большей части добрых и преданных идее своей страны бессребреников – и начала превращать Кубу в ещё одну маленькую латиноамериканскую страну под тяжёлым боком США, опутанную капиталистической зависимостью. Впрочем, «большим борделем» американцев она уже когда-то была. Именно поэтому кубинцы ценили покровительство и помощь СССР, и до сих пор вспоминают Россию с любовью.

 

 

Примечания

 

Ансамбль, созданный с целью высветить для мира талантливых пожилых кубинских музыкантов, о котором ведётся речь, – «Buena Vista Social Club».

 

Прообраз дедушки: знаменитый кубинский пианист Рубен Гонзалез. Рубен Гонзалез почитается как один из трёх музыкантов, создавших современную кубинскую фортепианную школу. Пианист скончался в 2003 году.

 

Прообраз певицы: Омара Портуондо (Omara Portuondo) – известная кубинская певица, солистка «Buena Vista Social Club». На момент написания рассказа ей 93 года.

 

Рай, Ник, Вим: Рай Кудер (RyCooder) – американский гитарист и продюсер, Ник Голд (NickGold) – британский энтузиаст, продюсирующий и записывающий мировую музыку, Вим Вендерс (Wim Wenders) – режиссер из Германии, сделавший фильм о группе. Эти энтузиасты нашли и собрали вместе музыкальные таланты Кубы, записали альбом, создали фильм, организовали мировое турне. Альбом, выпущенный в 1997 году, так и назывался – «Buena Vista Social Club».

«Это лучшее, в чём я когда-либо участвовал, – сказал Кудер, – это музыка, которая заботится о тебе и лелеет тебя. Я почувствовал, что всю жизнь готовился к этому, это было благословенное событие».

 

(1) Habanos – гаваны, кубинские сигары ручной работы премиум-класса, все циклы выращивания и ферментации производятся только вручную, старинными методами без использования техники и химии. Они по карману не каждому жителю страны, но на Кубе производятся и добротные по огранолептическим качествам сигары нон-премиум класса. Habanos по большей части ориентированы на экспорт. Работники головной сигарной промышленности имеют определённый доступ к эксклюзивному товару.

(2) «Чан-чан» (Chan-chan) – песня, написанная Компэем Сегундо (Compay Segundo), одним из музыкантов «Buena Vista Social Club». Это одна из самых любимых и узнаваемых в мире кубинских композиций.

© Vinchi Group - создание сайтов 1998-2026
Илья - оформление и программирование