Есть только миг... / Архив номеров / ВЕЛИКОРОССЪ

Это немножко нескромно, но так мило, что ужасно хочется рассказать...

Л.Н. Толстой

Любовь

«Лужа! Катя! Впереди тебя... Остановись!..». Если б не эти возгласы про лужу, образовавшуюся после ночного дождя на давно не ремонтированной тротуарной дорожке, не обратила бы я, наверное, внимания на торопливо семенящую мне навстречу старушку: нежно-розовая шляпка, белые носочки... Широким шагом чуть вдали – мужчина (муж, надо полагать), он всеми силами старается поспеть, чтоб, не дай Бог, не замочила ноги... А она?.. Она «бежит» навстречу мне, пути не разбирая, а лужа-то и впрямь уж в нескольких её шажках! Развернувшись, я беру её под сухонькую руку: «Позвольте?.. обойти здесь нужно... – да, сюда. А тут – пе-ре-шаг-нём!.. Вот так. Ну, вот и всё».

Подходит он. Возвысился над ней, седой, уставший. Взволнован, вижу, дышит тяжело. Поспешно поклонившись в мою сторону, он – к ней: «Ну?.. Убежала? Всё равно догнал бы... Катя!.. Должна понять, казалось...». Резко замолчал.

И вдруг: «Прости. Прости меня, пожалуйста…».

О чём они? О чём-то о своём. Заторопилась я, а мыслями о них... Нечаянно обидел, видимо, да так, что «побежала»... Ведь побежала, как девчонка! – странно... мило... Смешные? Нет. Другое здесь. То, что не каждому даётся в полной мере свыше.

Я оглянулась: всё ещё стоят. Он говорит ей что-то, наклонившись, – она молчит, в сторонку смотрит грустно. И вдруг – вот миг! вот взгляд!.. такой, как было нужно, и... обнял бережно – рука в руке пошли.

Пошли... пошли... Сияет в небе солнце, трава, кусты, умытые дождём. Прекрасен мир, прекрасен день июльский, и эти двое – украшеньем в нём.

Привычка

Ты помнишь, я любила петь под шум мотора?.. За долгую с тобою жизнь поездок было много – близких, дальних... Я никогда от них не уставала, я никогда в них не ценила счастье, я никогда не думала о том, как хорошо быть рядом, просто рядом. Любила наблюдать за всем, что происходит там, извне, за окнами машины. Мелькали незнакомые места (или давным-давно знакомые – неважно) – мне нравился процесс, движение всей жизни в целом, всё-всё, что взгляду предстаёт... Вдали от нескончаемых проблем хотелось иногда тихонько (или громко...) петь. Странно об этом даже вспоминать, но – да, могла... могла позволить себе быть «до ниточки» собой.

Немало лет минуло с той поры, а я всё еду... всё еду рядышком с тобой – во снах. Там мир иной: нет солнца в нём, нет ветра, нет песен, шелеста колёс... Но есть дороги. Да. Остались. Снятся.

Что же в реалиях? – Да просто жизнь. Другая жизнь. На «стенке» твой портрет, воспоминанья. И... я не знаю, сохранилась ли во мне привычка петь, когда проносится за окнами мир Божий.

Тебе поведать, к сожаленью, не успела, что петь под шум мотора научил меня отец – твой тесть любимый. Однажды, помню, едем, он поёт. Поёт тихонечко, и вдруг: «Ты чуешь, дочка... песня-то с мотором – заодно!». Прислушалась: и впрямь... «аккомпанирует» мотор!.. ложится голос на «мелодию» его...

Отца давно уж нет, а в памяти живёт тот день, слова и голос, и песня, что «с мотором заодно»: «Летят перелётные птицы в осенней дали голубой, / Летят они в дальние страны, / А я остаюся с тобой...».

Вот потому и пела я тебе всю жизнь в поездках наших...

...Машину первую купили, помнишь? Убитая «копейка»... но в руках твоих умелых вся засверкала вдруг, «запела», в большую радость превратилась для семьи. После «обкатки» мчались – окна настежь! Все окна – настежь! радость – пополам! А успокоившись, прислушались: поёт!.. поёт мотор... И – я за ним!

– «Летят перелётные птицы в осенней дали голубой...»

А голос мой несильный, и не певунья вовсе, но... Но вижу, слушаешь...

И так потом пошло: пою, куда б ни ехали, а замолкаю – ждёшь. Ждёшь, ждёшь, и вдруг: «Ну, что притихла? Дремлешь? Иль устала?»

...А в годы зрелые вдруг слушать полюбил, как «разлятелись дролюшки из родной сторонушки», как «разлятелись, разнеслись не на час, а на всю жизнь...». Невесть каким путём из памяти воскресшая, запала эта «песня» (то ли напев народный?) в души...

Последнее живёт во мне воспоминаньем тёплым: пушинка на твоих ресницах... жест... и взгляд... – мчит новенькая «Волга» нас по трассе!

– Что-то молчишь сегодня. Всё нормально?

– Да, всё нормально. Так... смотрю...

И вновь сосредоточен на дороге, забыл, казалось, обо мне, и вдруг:

– Про дролюшек... (отвлёкся на мгновенье – миг опасный!)... я говорю, про дролюшек давно не пела. Спой!..

Грусть

Последний вечер лета... Неужели? Как жизнь бежит! Не торопись, прошу, но – нет... Уходят дни за днями, растворяясь в вечность; и в час закатный я всё чаще – на балкон.

Багряная полоска по-над Доном... По крутизне раскинулся закат... Всё как всегда? Нет, повторений не было (не помню). Сегодня по особому играет над «кострищем» Небо. Меняют очертанья облака. Меняют быстролётно – уследить бы! Пытаюсь – нет – бессмысленно. Обжегшись, тают, истончаясь в розовом, и... нет их, прежних! – всё через миг Другое! «Дивна дела Твоя, Господи. Вся премудростию сотворил еси...».

Заметно глазу меркнет свет дневной, уж стёрты очертанья, закончился предночный час, и «Солнце позна запад свой. Положил еси тьму...».

Ушёл навеки день. Ещё один.

И завтра... Завтра осень?! Да, осень. Осенью проснусь. Сентябрьским днём.

Стою под Небом я, песчинка мирозданья...

Грусть – чувство тёплое, однако. Нет в ней боли. Уныния грешного в ней тоже нет. Есть лишь притихшая в раздумиях душа, в глубинную стремящаяся суть, ну, и – чуть-чуть восторг с горчиночкой. Как нынче, например.

Кто-то из великих сказал, что грусть достаточна сама по себе, но, чтобы получить от неё удовольствие, нужно поделиться ею с другими... Вот и – поделилась.

Примечание:

«Солнце позна запад свой. Положил еси тьму, и бысть нощь. Яко возвеличишася дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси». – слова из Псалома 103.

Художник: Исаак Левитан