1. Виктор

     

Можно считать, что я ему завидовал, но это было не совсем так, у этого чувства другое название, суть которого я затрудняюсь объяснить. Возможно, это была обида на невезение, которое преследовало меня постоянно, мешая развиться тем моим качествам, которые могли иметь продолжение и смогли бы поднять меня на высоту в сравнении с другими людьми. Что есть победа в жизни? Это как раз и есть заметное возвышение над окружающими, которое они не могут не замечать и не признавать; это независимость от них, которая и есть одна из предпосылок к тому, чтобы получить власть над ними. При этом важна не сама власть, как таковая, которая неминуемо принуждает принять на себя ряд обязанностей, но осознание реальной возможности её иметь.

Нет ничего проще и соблазнительней, чем оказаться под чьей-либо властью, это значительно упрощает жизнь, перекладывая ответственность решений на другого человека.         

В тринадцать лет такие сложные рассуждения были мне ещё неведомы, но я уже был под властью другого человека и не признать этого не мог. Это был мой одноклассник Олег, который жил в соседнем дворе.

В нашем классе всё общение крутилось вокруг Олега, с ним все хотели дружить, это рассматривалось как нечто почётное. Я не мог объяснить это желание, я не понимал, в чём заключается привлекательность этого парня. Внешне он был вполне обычен: глазастое, губастое лицо, большие уши; в глазах – удивлённое выражение. Он походил на телёнка, но никаких прозвищ ему не давали, звали только по имени. Мне очень хотелось понять, в чём состоит привлекательность Олега, мне казалось, что в этой загадке скрыта одна из важнейших тайн жизни, именно то, почему мне не удаётся стать таким же.

Олег занимался в спортивной школе, в секции волейбола, у него был хороший нападающий удар, школьный преподаватель физкультуры Сергей Иванович его хвалил. Однако секрет Олега был не в спортивных достижениях, хотя они ему способствовали.

Я тоже записался в эту секцию, но у меня, не было высокого прыжка, как у Олега; я был вялым, инертным, невнимательным на площадке. Тренер порекомендовал мне посещать какую-то другую секцию. 

Я не слишком расстроился, в тринадцать лет человек уверен, что времени впереди много, он ещё изменится, станет другим, гораздо лучше, успешнее; в тринадцать лет надежды ещё не превратились в иллюзии, а оптимизм – в безнадёжность.

Талантом обаяния Олег распоряжался по своему усмотрению, на мой взгляд, чересчур расточительно, он не понимал истоков своей популярности, повышенное внимание одноклассников его даже тяготило.

Любой талант вызывает зависть, я ловил себя на том, что Олегу завидую.

Впрочем, в те времена, когда я спешил от своего дома к дому Олега, чтобы успеть пойти вместе с ним в школу, зависти ещё не могло быть, было недоумение, отчего один человек может быть зависимым от другого.

Взаимоотношения людей выстроены на необъяснимых влияниях, которые не всегда поддаются логике, вернее она столь извилиста или пунктирна, что проследить невозможно, разве что догадками, которые легко опровергнуть.

Одноклассников удивляла близость наших взаимоотношений, которые назвать дружбой было затруднительно, они рассматривали меня и Олега путём примитивного сравнения, и делали вывод, что я хуже. Это слово вбирает в себя гораздо больше обидных оттенков, чем может показаться на первый взгляд.

Странно, что сравнивали только меня, хотя конкурировать с Олегом пытались многие.

Чувство ненависти сплачивает людей в агрессии к предмету ненависти, одноклассники выбрали этим предметом меня, их травля не отличалась разнообразием, но была непрерывной, иногда трансформируясь в равнодушие. 

Каждый человек, если рассмотреть индивидуально, неплох и не склонен к неблаговидным поступкам, но попадая в общую массу и заражаясь вирусом неприятия, может стать жестоким.

          

Олег в травле не участвовал, старался её не замечать, и не избегал того, чтобы ежедневно идти вместе со мной в школу, дружелюбно беседуя по пути. Его невнимание к травле оскорбляло меня гораздо больше её самой, он мог бы пресечь её, если б захотел, возможно, считал, что борьба за место под солнцем – личная проблема каждого человека, и был, наверное, прав. Но, скорее всего, он не задумывался так глубоко и ничего не считал, просто не желал ввязываться в ненужную, неинтересную ему, проблему. 

В агрессии людей, объединившихся в стаю, есть элемент изуверства, основная особенность которого в том, что объект агрессии оказывается ввергнутым в одиночество, которое заставляет его сосредоточиться, он обретает особого рода мудрость, которая оплачивается страданиями.

Страдает всегда тот, кто мягче, но не в этой ли мягкости заложен секрет и сама возможность сосуществования людей? Непоколебимая твёрдость провоцирует конфликты, гибель, войны. Высокая мудрость, быть может, и состоит, как раз, в поиске компромисса, и это отнюдь не проявление слабости.

Стоит ли говорить о том, что подобные рассуждения не могли прийти в голову тринадцатилетнего школьника, ожидавшего товарища возле проёма в заборе, чтобы вместе отправиться в школу; неизбежность несправедливостей жизни лишь смутно формировалась в его сознании, хотя он уже начинал понимать, что избавиться от несправедливости можно лишь став «таким, как все», то есть – жёстким, а, если получится, жестоким. Жестокость оправдала бы себя, как необходимость.

Не исключаю того, что, если б мы с Олегом, в конце концов, по-настоящему сблизились, он перековал бы мой характер соответствующим образом и моя жизнь сложилась бы иначе, однако, этого не произошло.

В успехе собственной жизни Олег не сомневался, для этого имелись все основания, но понятие успеха специфично, кроме того, нужно хорошо представлять, какие средства для его достижения понадобятся, то есть, оправдан ли будет результат. Добиться от человека, во время подведения итогов, признания того, что усилия были чрезмерны, а результат неудовлетворителен, – удаётся редко.

 

 

2. Маша

       

Я как-то прочитала в интернете, – сейчас постоянно об этом пишут, – сколько мужчин должно быть в жизни женщины, какая норма, что ли. Насчитали семь или восемь, точно не помню; у меня было два, и этого оказалось достаточно, даже много.

Мы учились в одном классе – Олег, Витя и я, класс был недружным, царила напряжённая атмосфера зависти, вышучивания друг друга; говорили за спиной гадости, особенно доставалось Вите. Я могу понять соперничество, соревнование, но тут было другое.

Олег – самый заметный и яркий в классе, ни с кем не соревновался, этого не требовалось, равных ему не было; Вите также не было нужды в соперничестве, он явно уступал всем подряд, правда делал вид, что не видит необходимости борьбы, он как бы выше неё.

Моя жизнь оказалась распределённой между двух этих людей, – Олегом и Витей; в шестнадцать лет, невозможно предположить, что так произойдёт.  

Олег был деятельным, торопливым, словно боялся чего-то не успеть, в чём-то не состояться. Мы с Олегом, как принято говорить, «дружили» с шестого класса, Олег приходил ко мне домой, и мы вместе «делали уроки». Моя мама относилась к нашим отношениям без подозрений, но пришло два года, и «запретное», стало непозволительным образом проявлять себя. В начале девятого класса я почувствовала, что Олег глядит на меня не так, как раньше, и ведёт себя иначе. Потом началось то, что нормального объяснения не могло иметь. Он и Витя сидели за партой сзади меня. На мне была сиреневая, прозрачная блузка и чёрный форменный фартук, с широкими вертикальными бретелями. Уже не вспомню, когда это впервые случилось, – я вдруг почувствовала руку Олега на своей груди. Сначала испугалась, но потом поняла, что под широкой бретелью его руки не заметно, – он осторожно просунул её сзади, мне подмышку. И ещё я удивилась тому, что мне это приятно. То, что я испытывала при этом, было незнакомо и ново.

Я могла бы на перемене, не привлекая излишнего внимания, высказать Олегу своё возмущение и попросить больше так не делать, но я ничего не сказала, и эти игры продолжились. Они не могли не иметь развития, и однажды, после «приготовления уроков», Олег взял меня за руку и привлёк к себе.

Он ничего не просил, только глядел, этот требовательный взгляд больших телячьих глаз не нуждался в разъяснениях, то, чего хотел Олег, было ясно, но мне и в голову не приходило уступить ему, дело было даже не в стыде, хотя и в нём тоже, – то, чего он хотел, мне ещё не требовалось, не говоря уже о том, что это могло создать ненужные в моём возрасте сложности.

Я сказала:

– Не надо, Олег, ещё рано.

Он ответил без злобы, но раздражённо:

– Что ж, подождём, пока тебе будет лет семьдесят пять, или восемьдесят.

Мне казалось тогда, что в этом возрасте я буду, по крайней мере, лет через триста, а может быть, вообще никогда не буду…

 

И вот, теперь мне семьдесят пять, я в той же комнате, на том же диване, на котором в тот день потеряла невинность, вяжу носок внуку Васе, которому недавно исполнилось восемь лет, он придёт ко мне после уроков, и я буду рассказывать ему про декабристов.

Когда мы с Витей окончили педагогический институт и поженились, нам предоставили, как молодым специалистам, двухкомнатную квартиру, но позднее мы оставили эту квартиру сыну и его жене, а сами стали жить в квартире моей мамы, которая к тому времени умерла. Мебель мама не меняла, ей это было не по средствам, поэтому всё осталось в том виде, как в то время, когда мне было четырнадцать лет.

Мой муж, Виктор, умер восемь лет назад; Олега не стало гораздо раньше, вспоминать о том, что с ним случилось, мне тяжело, я стараюсь этого не делать.

Витя Калмыков талантами не блистал, паренёк был тихий и невыдающийся, наподобие Акакия Акакиевича Башмачкина; чем-то он раздражал одноклассников, – быть может, нелюдимостью и неконфликтностью, – его постоянно мучили насмешками.

В любом коллективе находится человек, наличие которого позволяет остальным чувствовать себя умнее, интереснее, достойнее. Неприязнь к этому человеку людей сплачивает, увеличивая их взаимное уважение друг к другу. Как чувствует себя при этом изгой, никому не интересно, никто не думает о том, что он, – живой человек и ему тоже хочется уважения. Объединившись в коллектив, люди пытаются в чём-либо перещеголять друг друга, например, в жестокости.

Возмутительному отношению к Вите пыталась противодействовать лишь я; точно также мог поступить и Олег, ему шутники подчинились бы, но Олег предпочитал не замечать того, что происходило.

В девятом классе мальчики и девочки нашего класса стали разбиваться на пары, мы с Олегом давно уже являлись парой, и это не вызывало беспокойства у наших родителей. Мама не находила нужным меня предостерегать, хотя у меня рано оформилась вполне женская фигура, всё, что надо, было на месте, но мама была уверена, что ничего лишнего я себе не позволю. С мамой Олега, Ниной Константиновной, они дружили, вместе работая в проектном институте, К Олегу моя мама относилась с полным доверием, никакой опасности он, как ей казалось, не представлял.

Я в то время увлекалась чтением пьес Чехова и хорошо помнила, как развиваются в них события: люди летом живут на даче, пьют чай на веранде, обедают, ужинают, веселятся, устраивают розыгрыши, много разговаривают друг с другом, всё у них замечательно, но как-то незаметно, исподволь проникает в эту беззаботность трагическая нота, которая начинает преобладать и которая разражается в конце пьесы трагедией, – признанием в любви, самоубийством и другими жуткими вещами.

У меня с Олегом получилось почти как в драмах Чехова, которые отчего-то называются комедиями.

 

Не верьте, что в четырнадцать-пятнадцать лет девушки глупы, ничего не соображают и их легко, по этой причине, обольстить; уверяю вас, в этом возрасте они соображают очень даже хорошо, имеют расчёт зрелых женщин, отлично понимают, что нужно спешить, пока они привлекательны и волнуют мужчин; избранником следует овладевать, не мешкая, другого шанса может не быть и придётся идти замуж за кого попало, а красивую любовь глядеть в кино.

Я внимательно слушала, что говорят по этому поводу между собой взрослые, на разговор с мамой «по душам» я не рассчитывала, домострой в нашей семье поддерживался строго, до щекотливых подробностей приходилось доходить своим умом.

На праздники в нашей квартире собирались гости, – сослуживцы папы с завода, подруги мамы из проектного института, – они приходили с детьми, нас сажали за стол, кормили, давали выпить по глотку слабого вина, а потом выпроваживали в соседнюю комнату и начинали пировать всерьёз.

Слух я имела острый и отчётливо слышала, о чём рассуждают за столом взрослые, хотя дверь была плотно закрыта. Один разговор запомнился особенно хорошо. Не помню кто, возможно даже мой папа, спросил начальника планового отдела Игоря Петровича, как получилось, что жена моложе него на целых двенадцать лет? Игорю Петровичу вопрос, по-видимому, понравился, он ответил подробно, всесторонне рассмотрев тему, выражений при этом не выбирал:

– Так Татьяне Викторовне ещё семнадцати лет тогда не исполнилось, там же, простите за нескромность, «мышиный глаз» был, разве я мог устоять? Предложил руку и сердце, Таня согласилась. Замуж выходят те, кто быстро соглашается, те, которые долго думают, потом жалеют.

Гости оглушительно захохотали. Я не сразу поняла, что за «мышиный глаз» имел в виду Игорь Петрович, а когда догадалась, долго не могла прийти в себя от возмущения. Замечание о тех, кто «потом жалеет», очень хорошо запомнила, в нём прозвучала примитивная житейская мудрость, сдобренная цинизмом, Игорь Петрович выразил то, о чём я всякий раз думала, уступая настойчивости Олега.

 

 

3. Виктор

       

У всех пацанов нашего двора были велосипеды, у кого – новые, у кого – старые, но у всех. Кроме меня. Родители не покупали мне велосипед из-за того, что я мог попасть на нём под машину. Моё постоянное нытьё истязало родителей. Едва отец приходил с работы и садился ужинать, как перед ним появлялся я с умоляющим взглядом. Отец не обращал на меня внимания, потом спрашивал:

– Чего?

– Купи велосипед, я буду только во дворе кататься. Купи-и.

Отец был непреклонен, и мама его поддерживала, они отлично знали, что все мальчишки гоняют на велосипедах по улицам и даже доезжают до площади железнодорожного вокзала, достаточно удалённой от нашего дома. Иногда они давали мне прокатиться, и это были моменты наивысшего счастья.

Когда я перешёл в девятый класс, отец решил, что я набрался ума и можно рискнуть. Свершилось, велосипед был приобретён. В узкой сумочке, прикреплённой сзади к седлу, имелся комплект гаечных ключей, что приводило меня в окончательный восторг. Но через неделю случилось несчастье: мальчик из соседнего подъезда, Саша Венков, попросил «дать прокатиться», очень не хотелось давать в чужие руки дорогую мне вещь, но отказывать было нельзя, можно было прослыть «жадиной». Дурное предчувствие меня не обмануло: Саша выехал через арку на улицу, где, не вырулив на повороте, врезался передним колесом в дерево. Возвращая велосипед, глядел на меня насмешливо.

Он был гад, этот Саша, – переднее колесо изогнулось «восьмёркой» и стало задевать ободом о вилку крепления. Саша уверял, что я сам повредил велосипед ещё до того, как дал «покататься».

С тех пор моя изуродованная мечта неподвижно стояла в прихожей нашей квартиры, ездить на велосипеде было невозможно, хотя товарищи уверяли, что исправить дефект легко, нужно просто отбалансировать колесо, затягивая и ослабляя специальным ключом спицы. Советчиков было много, но за ремонт никто не брался, да и ключа не было. Отец, приходя с работы, видел велосипед и спрашивал, отчего я на нём не катаюсь, признаться в том, что новый велосипед неисправен, у меня не хватало решимости. Я глядел на свою мечту безнадёжно и подавленно. Правда, последующие события дали надежду на то, что судьба избавила меня от страшной участи.

        

У Олега тоже был велосипед, не чета моему, это было чудо, – спортивная модель с изящно изогнутым рулём, с системой переключения скоростей. В чудесном велосипеде Олега было нечто изящное, стремительное.  

Олег ездил не только городу, но и по трассе, у него была недельная норма, установленная волейбольным тренером. Олег говорил: «Поеду крутить», и в этой обязанности крылся особый смысл, – это было не развлечение, как у остальных пацанов нашего двора, это была часть работы, которой занимался Олег в секции волейбола. Он входил в сборную района и выступал в команде на первенстве города. Его пробовали в сборной города, он ездил «на сборы», где предоставлялись талоны на питание.

Когда я думаю о трагедии, уничтожившей жизнь Олега, – юного, красивого парня, – мне кажется, что кто-то всемогущий забавляется нашими судьбами, комкая и ломая их по своей прихоти. Подробностей происшествия рассказывали так много, что они стали противоречить друг другу, но сам факт аварии и её последствия были очевидны: оказавшись под колёсами огромного самосвала, Олег, что удивительно, не слишком пострадал, только сильно ударился головой об асфальт. Изуродованный велосипед представлял собою ужасное зрелище.

Сначала все были уверены, что Олегу повезло, он отделался лишь сотрясением мозга, но травма имела серьёзные последствия.

Авария случилась осенью, в конце сентября, Олег три недели пролежал в больнице, мы ходили навещать его всем классом. Он долго не вставал с постели: кружилась голова, – потом координация движений восстановилась, повязку с головы сняли, но в волейбол он играть уже не смог, врачи запретили прыгать и вообще делать резкие движения. Правда оставалась надежда, что он всё же восстановится.

Олег не ходил в школу до конца первой четверти, а когда снова появился на уроках, стало заметно, что он изменился. Раньше он был сообразителен, «всё схватывает на лету», теперь стал задумываться даже над простыми задачами, последствия травмы по словам врачей, должны были пройти, но они не проходили.

Преподаватели не знали, как относиться к изменившемуся Олегу, какие ставить ему оценки, когда он с трудом вспоминал материал прошлого урока, пытался что-то выдумывать, говорил чепуху, а когда ему указывали на это, – обижался и дерзил. Вскоре стало ясно, что с такими способностями его место в спецшколе. Эта школа, под номером четырнадцать, находилась неподалёку, нерадивым учащимся преподаватели говорили:

– Не можешь нормально учиться, переведём в четырнадцатую школу.

Ничего более позорного, чем учиться в этой школе, не существовало.

Конечно, никто Олега туда не перевёл бы, его беде сочувствовали, и эту жалость Олег воспринимал с бешенством, – он вполне адекватно воспринимал действительность, однако в дальнейшем это свойство утратилось.

Мне нелегко было видеть мучения человека, которого я считал другом, мы по-прежнему вместе ходили в школу через парк и разговаривали, но это был иной человек, чем прежде, – капризный, раздражительный, в любую минуту готовый затеять ссору. Весь окружающий мир был виноват в его травме. Олег понимал, что это не так, но пересилить себя не мог, горе свалилось на него незаслуженно. Он не делился со мной этими мыслями, но я не мог не чувствовать, как прёт из него обида. Привыкнуть к изменившемуся Олегу было невозможно, я не знал, что делать, посоветоваться было не с кем, не с родителями же. В нашей семье, как и во многих семьях, родителей и детей разделяла глубокая пропасть: личные проблемы обсуждать было не принято, главное, чтобы ребёнок вовремя поел и приготовил уроки.

Болезнь Олега прогрессировала: стала пропадать внятная речь, он тянул слова, останавливался посередине предложения, словно решая, заканчивать его или нет. Было ясно, что при таком состоянии здоровья его не возьмут учиться никуда, даже в пресловутую четырнадцатую школу.

Но окончательно сумасшедшим назвать его было нельзя, он всё понимал: только что-то очень важное испортилось в его мозгу, может быть то, что и делает человека человеком. Он стал груб, язвителен, зол, – совсем не похож на себя прежнего. Хотя, не исключено, что травма обнажила черты характера, которые и без неё имели бы развитие.

 

 

4. Маша

         

Теперь, по прошествии многих лет, я думаю, что в жизни человека, тем более, женщины, всё должно происходить вовремя, не стоит нарушать установленные сроки, если не хочешь сложностей и разочарований. Когда я исполнила то, чего желал Олег, я ещё не была готова к этому, согласилась из боязни, что Олег бросит меня и найдёт более податливую девушку.

Самое странное, что я не могу назвать то, что происходило между нами, любовью, Олег просто подавил меня. К девятому классу Олег вполне созрел, и ему требовалась женщина. Мне мужчина не требовался, я была покорена мощью личности Олега. Я не сомневалась в том, что, окончив школу, мы с Олегом станем мужем и женой официально. Возможно, что так и случилось бы, если б не та авария. Нельзя ни в чём быть абсолютно уверенным, нельзя строить планы, даже на короткий срок, всё в жизни неустойчиво, мгновенно, иллюзорно.

Олег по характеру был импульсивен и нетерпелив. Он ездил с волейбольной командой на соревнования в другие города, как проводил там свободное время, неизвестно, но я догадывалась. Ревновала ли? Разумеется, хотя не имела на это официального права, я была никто, просто одноклассница, разве могла я запретить Олегу знакомиться с другими женщинами? Он был свободен в выборе, мужчины вообще намного свободнее женщин, и эта свобода отчего-то не подлежит осуждению.

Ругались ли мы? С Олегом невозможно было ругаться, он выглядел податливым, во всём соглашался, но потом делал так, как считал нужным. Когда это выяснялось, укорять было уже бессмысленно. Он не собирался поступаться своей свободой. Тогда я решила, что нам нужно расстаться, и объяснила причину. Он, опять же, согласился, но разорвать отношения оказалось непросто, – мы приросли друг к другу, выбирали малейший момент для близости, с нетерпением ожидали её. Мы бросались друг к другу и занимались любовью с торопливой жадностью, каждый раз, как впервые.

Моя мама и Нина Константиновна о чём-то догадывались и обсуждали, во что может вылиться наша дружба, хотя, конечно же, не представляли, сколь опытными, изощрёнными любовниками мы уже являлись тогда.

 

Авария, в которую попал Олег, стала для меня трагедией ещё и потому, что теперь я не имела права бросить больного человека, хотя твёрдо решила сделать это. Я увидела, как он меняется с болезнью, как всё более невыносимо становится общение с ним. Героическое самопожертвование ради попавшего в беду любимого человека, красиво выглядит со стороны, но исполнить его, – совсем другое дело.

Олег попытался учиться дома, к нему приходили учителя, я помогала, как могла, но для Олега стали трудными самые простые задачи, он кричал на меня и на учителей, словно мы были в этом виноваты.

Но самое страшное произошло, когда Олег, сорвавшись по какому-то пустяку, заорал на мою маму и безо всякой связи с предыдущей темой вдруг заявил, что мы с ним давно живём, как муж и жена, и я скоро выйду за него замуж.

Мама была в шоке, и я её понимаю: единственная дочь, – красавица, скромница, отличница, и вдруг такие новости. Она не поверила и спросила:

– Маша, это правда?

Что было отвечать? Врать? Но я никогда не врала маме, да и вообще не врала. Я сказала:

– Да, это правда.

Хотела добавить, что замуж за Олега не собираюсь, но не стала, чтобы не накалять и без того взрывоопасную атмосферу.

Не знаю, обсуждала ли мама эту новость с Ниной Константиновной, результат беседы меня не интересовал.

        

По совпадению, но отнюдь не специально, у меня тогда возникло нечто наподобие дружбы с Виктором. Витюшей. Он был именно Витюша, а не Виктор Калмыков. Раньше я не обращала на него внимания, – учится что-то тихое и незаметное со мной в одном классе, и пусть себе учится. Одноклассники с ним мало общались, и если в разговоре Витюша высказывал своё мнение, его немедленно опровергали, даже если оно было верным. Бывают люди, которым хочется сказать в ответ что-то грубое, трудно объяснить, чем они провоцируют такое желание, наверное, слабостью.

Витюша считался другом Олега, но другом ему не был. Олег не гнал его от себя, но он никого не гнал, был терпелив, может быть, в этом и состояло его обаяние, но я знала цену вежливого молчания Олега, его ободряющих улыбок, за этим крылось равнодушие.

Витюша покорно сносил насмешки, на которые одноклассники не скупились, особенно старалась жопатая баскетболистка Надя Караваева, которая считала удачной шуткой прыгать на перемене на руки мальчикам с криком: «Возьми меня, ненасытный!» Эта весёлая девочка унижала Витюшу с особой неистовостью, и я не понимала, почему он не защищается, наверное, надеется, что Наде надоест и она отстанет. Но слабость, как известно, жестокость провоцирует. Мне хотелось защитить Витюшу, но я понимала, что делать этого не нужно, он должен защитить себя сам.

Однажды, не выдержав, я спросила его:

– Сколько ты собираешься терпеть?

Он удивлённо взглянул на меня и ответил:

– Пока Караваева сама не поймёт, что она дура.

– Она никогда не поймёт.

– Тем хуже для неё: дурой и останется.

С такой непонятной логикой я ещё не сталкивалась. Вполне возможно, Виктор был прав, но эта правота была необычного, недоступного мне, свойства.

Виктор заинтересовал меня, я стала за ним наблюдать, но заметила, что и он наблюдает за мной, и не просто наблюдает, – глядит влюблёнными глазами.

 

 

5. Виктор

        

Олега снова и снова клали в больницу, но состояние его не улучшилось, ходил он неуверенно, покачиваясь, словно пьяный, на вопросы отвечал путано, сильно растягивая слова, связных мыслей не выражал, лишь смущённо улыбался в ответ. Иногда бывали просветления, но они случалось всё реже. Нина Константиновна выпускала его во двор, он бродил по нему, покачиваясь, словно моряк в сильный шторм. Нина Константиновна сильно постарела после травмы Олега, но работу в НИИ не бросала, скорее всего, потому что постоянно видеть больного сына ей было невыносимо. Энергичная, приветливая женщина превратилась в хмурую, худую старуху, глубоко затаившуюся в своём горе.

А ведь ещё недавно была счастливая, крепкая семья, я помнил, как Нина Константиновна и отец Олега – дядя Миша, – целовались на балконе, не обращая внимания на бабок, сидящих на скамейке возле подъезда. Бабки подавали ненавистные реплики:

– Ишь, присосались. Как не стыдно? 

Дядя Миша, бывший военный лётчик, недавно вышел на пенсию и сторожил ночами какой-то склад. Поняв, что Олег болен неизлечимо, он махнул на сына рукой и проводил время возле продуктового магазина на улице Розы Люксембург, где продавалось разливное вино. Вино было в большой алюминиевой кастрюле, стоявшей на прилавке, когда продавщица, – толстая тётка с румяным, словно распаренным, лицом, – открывала крышку, чтобы зачерпнуть вино половником, – по магазину разливался удушающий, гнилостный запах. Дядя Миша для начала выпивал два стакана, потом вступал в беседу с другими любителями этой омерзительной жидкости, подолгу простаивая в магазине.

        

В школу Олег больше не ходил, даже в четырнадцатой от него отказались. Мне было интересно, как реагирует на всё это Маша, но чувствовал, что в этом любопытстве есть что-то неприличное, позорное. Как и все в нашем классе, я отлично знал о глубине взаимоотношений Олега и Маши. Когда я возвращался из школы, Олег подстерегал меня возле проёма в заборе и пытался расспрашивать, но речь его была бессвязной, я ничего не понимал. Но когда мы возвращались из школы вдвоём с Машей, в потухших глазах Олега вспыхивала злоба, он бросался к нам с яростными криками, и мы поспешно уходили. Маша уговаривала родителей поменять квартиру в другой район города, ей невыносимо было видеть безумного Олега.

Странно, что, учась много лет в одном классе, мы с Машей стали общаться только теперь. Об Олеге я старался с Машей не говорить, не касаться кровоточащей раны в её душе.

Каждый день, возвращаясь из школы, мы видели Олега во дворе, – то бесцельно бродящего меж цветочных клумб, то сидящего на скамейке возле столика, на котором вечерами пенсионеры играли в шахматы и домино. Не подойти к нему было странно, но подходить не хотелось. Во взгляде Олега замерло отвращение к здоровым, не уязвлённым болезнью, людям, все они были виноваты перед ним.

        

Обучение в школе подошло к концу, получив аттестаты, мы с Машей решили поступать в педагогический институт, я – на факультет биологии, она – литературы и русского языка. Отношения наши выглядели противоречиво, постоянное присутствие перед глазами Олега, не способствовало их углублению. Мы понимали, что это уже не тот Олег, которого мы знали, это другой человек, если, конечно, можно назвать человеком то, что мы видели. Шатающаяся, унылая фигура во дворе вносила двусмысленность и горечь в наши отношения, мы должны были, словно оправдываться перед Олегом, хотя обвинить нас в жестокосердии, было невозможно. Мы мучились, но ничего не говорили друг другу.

При нашем появлении Олег принимался гримасничать, издавать тягучие, оскорбительные звуки. Он мстил нам. Но за что?

Как для Машиной мамы, так и для моей, неопределённость наших отношений была досадна, они, наверняка, строили для нас жизненные планы, мечтали о внуках и внучках, но наше мнение при этом не учитывали. Я был готов жениться на Маше, но понимал, что это невозможно до тех пор, пока по двору бродит Олег. Требовалось напрямик поговорить с Машей, но я не мог на это решиться, понимая, что заместить в Машиной душе Олега не удастся, нужен иной путь к её сердцу, но каким он может быть, не представлял. Надежды на то, что Маша полюбит меня как «простого хорошего парня», были безосновательны, – за это не любят. Ещё хуже, если попытается пожалеть, – там, где появилась жалость, любви делать нечего. Но я чувствовал, что она хочет полюбить меня, готова это сделать, требуется поразить её воображение каким-нибудь поступком. Что это за поступок, и смогу ли я его совершить, представить было трудно. Я не знал, что мне делать с любовью к Маше.

 

 

6. Маша

        

Когда я училась на четвёртом курсе, мы переехали в новую квартиру в другом районе города, покидать родной двор было жаль, но я понимала, что это необходимо. Из-за Олега. У меня состоялся разговор с мамой, который я хорошо запомнила.

Я сказала:

– Ещё год пройдёт, и мне придётся учить детей. Не представляю, как буду это делать.

– Не хочется?

– Нет.

– Что ж, сиди дома, пусть Виктор их учит.

– Почему ты решила, что я выйду за него замуж?

– А за кого? У тебя кто-то ещё есть?

– Ну, а если я его не люблю?

– А он тебя?

– Не знаю.

– Всё ты знаешь. Доченька, с любовью всё не так просто, тут уж кому как повезёт. Тебе двадцать два года, пора взрослеть. Ты не представляешь, что я пережила, когда у тебя была любовь с Олегом. Я думаю, что все ресурсы на юные безумства ты тогда исчерпала. Больше всего я боюсь, что появится ещё один Олег.

– Мама, семейная жизнь, это скучно?

– Ну, как тебе сказать… Твоему отцу, когда он женился на мне, было двадцать восемь. Проживание в общежитиях, питание, как попало, курение и алкоголь его износили. Он страдал язвой желудка и временами буквально загибался, я года полтора кормила его протёртыми овощными супами и кашами на воде. Весёлая была жизнь, самое время для любви: твой отец всю ночь ворочается, таблетки принимает, а ты, двухмесячная, плачешь.

– Я всегда считала папу здоровым.

– Здоровым он стал после того, как я его выходила. Маша, любовь, конечно, нужна, но к ней нужно терпение, очень много терпения, иначе ничего не получится.

– По-твоему, с Олегом у меня ничего бы не вышло?

– Ты ещё спрашиваешь! Считай, что тебе сильно повезло, что не получила в мужья этого человека. Что бы ты делала, если б он попал в аварию после того, как женился на тебе? Что бы делала я? Судьба детей – это судьба их родителей, посмотри, во что превратились родители Олега.

– Получается, что детям нужно в первую очередь думать о спокойствии родителей?

– Ты отлично понимаешь, о чём я говорю. Не надо выкручивать мои слова наизнанку.

– А тебе не надо заботиться о моём счастье, ломая меня через колено, я о нём сама позабочусь.

Мама не понимала, что сделать счастливым насильно, невозможно, мне с фиктивным счастьем придётся жить дальше, когда мамы уже не будет.

Любая девушка хочет получить в мужья героя, мачо, человека, способного на рискованные поступки. Наверное, это ложный, наивный путь, но он подтверждён произведениями художественной литературы, на которых я выросла. Ну, почему же кому-то должен достаться герой, а мне – безответный Витюша, над которым столько лет издевался весь наш класс?

Мама не хочет этого понимать, ей нужно поскорее пристроить меня, чтобы обеспечить себе уютную, спокойную старость.

Было стыдно так думать о маме, я очень её любила, но эти мысли невольно приходили в голову, потому что пришло время решать свою судьбу.   

Виктор – не худший вариант мужа, с ним можно прожить вполне нормальную жизнь. Если бы мне было года сорок три, я бы и минуты не сомневалась, но мне – двадцать два, ещё не потеряны надежды, что появится человек, от которого можно будет потерять голову, забыть о благоразумии и потом не жалеть об этом. По-настоящему живут те, кто не боится броситься в любовь, как в пропасть, не думая о последствиях. Я мало знаю о жизни родителей, может быть, и перед мамой стояла когда-то подобная проблема, она выбрала добропорядочную, тихую жизнь с папой, теперь жалеет, не признается в этом, но толкает меня на тот же путь.

 

 

7. Виктор

       

Наша судьба с Машей решилась неожиданным и трагическим образом.

Учась в педагогическом институте, я жил у бабушки, Елизаветы Сергеевны, родителям мотивировал это переселение тем, что так было ближе добираться до института, на самом же деле, мне больше не хотелось видеть слоняющегося по двору Олега. Он приносил жильцам много беспокойства, был агрессивен, приставал, чего-то требуя. Жильцы жаловались в милицию, участковому, тот обращался к врачам, но лечить Олега никто не брался, это было бесполезно, длительное время держать его в психиатрической больнице тоже отказывались, мотивируя тем, что его болезнь больше касается нейрохирургии, чем психики.

Олег окреп, оброс мышцами, он был опасен для окружающих, мог искалечить любого, но Нина Константиновна не хотела этого понимать. Олег настолько измучил её, что она находилась в шаге от сумасшествия. Дядя Миша окончательно спился, иногда он не замечал сына, встретив во дворе.

Мы с Машей виделись ежедневно, нас считали женихом и невестой, на самом же деле это было не так. Мы даже поцеловались всего несколько раз, да и те поцелуи Маша превратила в шуточные, так целуются дети, подозревать в этих касаниях губами серьёзное чувство было смешно.

Я мучился этой неопределённостью, во мне уже проснулась мужская физиология, а у Маши была обольстительная, немного полноватая, фигура; какие только мысли не лезли мне в голову, когда мы оставались наедине, руки так и тянулись, чтобы обнять Машу, прижать её к себе. Но я не ощущал ответного чувства, моя невеста замерла, словно Снежная королева, мужчины ей не требовалось, и я невольно думал, что с Олегом она была другой. Я ненавидел Олега, считал его виновником своего несчастья.

Всё решилось в тот день, когда мы навещали после занятий в институте моих родителей, моей маме очень нравилось, когда мы приходим вдвоём. Поскольку она каждый раз чересчур суетилась, готовясь к нашему визиту, мы взяли за правило приходить неожиданно, заставая её врасплох, чтобы не напрягать приготовлением салатов, тортов и абрикосового желе, которое так любила Маша.

 

То, что случилось в тот день, я помню до мелочей, и никогда не забуду.

С левой стороны, при входе в подъезд, была дверь, ведущая в подвал, я никогда не обращал на неё внимания, не приходило в голову, что за ней может кто-то стоять.

Я смело шагнул в полутьму подъезда, там всегда была полутьма, куда девались электрические лампочки или почему они так быстро перегорали, понять невозможно. По коротенькой, из четырёх ступенек, лестнице нужно было подняться на площадку первого этажа. Как вдруг кто-то схватил меня сзади, сдавив железной хваткой шею, в боевых единоборствах этот приём называется удушающим захватом, – от неожиданности я не смог сопротивляться, дыхание прервалось, потемнело в глазах, я не понимал, что случилось, кто напал на меня. Человек, который хотел меня убить, а он именно этого хотел, громко сопел, всё сильнее сжимая мне шею. Когда я уже терял сознание, раздался глухой звук удара, захват ослаб, я мгновенно вывернулся из мускулистых рук, различил в полутьме широкое лицо Олега и изо всей силы ударил его кулаком в подбородок. Мне никогда ещё не приходилось драться, и я не предполагал, что от такого удара Олег, перенёсший тяжёлое сотрясение мозга, может умереть.

Олег подстерёг меня, чтобы убить, он ревновал меня к Маше и обязательно задушил бы, если б не её помощь.

Олег лежал неподвижно, перегородив проход, Маша переступила через него, подошла ко мне, и, странно улыбаясь, спросила:

– Надеюсь, он не успел удушить тебя окончательно?

– Чем ты его ударила? – спросил я, тяжело дыша и растирая пальцами шею.

– В сумке «Давид Копперфилд» Диккенса в картонной обложке, объём больше тысячи страниц. Ведь он мог удушить тебя, совсем, что ли, с ума сошёл?

Маша не выглядела испуганной, в её глазах был азарт, похожий на охотничий, мне кажется, она была не против ещё раз огреть Олега сумкой по голове.

– Классно ты его ударил, – похвалила она, – боксом, что ли, занимался?

– Ничем я не занимался, будто ты не знаешь. Надо «Скорую» вызвать.

– Ты ещё милицию вызови. А вдруг он не очухается, тебя же в тюрьму посадят. И меня, заодно.

– Вдвоём с тобой, я согласен.

– Правда, согласен? – изумилась Маша. – Не врёшь?

– Ну, конечно. Почему ты сомневаешься?

– Я не сомневаюсь. Пусть лежит, ну его, пойдём к тебе домой.

Я чувствовал, что Маша испытывает сильный душевный подъём, никогда ещё я не видел её такой взволнованной, она как будто радовалась тому, что произошло.

Мы поднялись на третий этаж. Родителей дома не было, я открыл дверь своим ключом. В коридоре, возле вешалки, как всегда, было тесно, все крючки заняты. Маша бросила своё пальто под ноги и вдруг стала меня неистово целовать, – в щёки, в лоб, в губы.

– Идём, идём скорей, – шептала она между поцелуями.

Она притащила меня в спальню, повалила на широкую родительскую кровать. Дальше помню плохо, мы были в лихорадке, в горячке, даже не заметили, как разделись. Я слишком долго сдерживал себя, и теперь хотелось, чтобы страстно желаемое мною единение тел случилось, как можно скорее.

Мы очнулись от постороннего шума во дворе: приехала «Скорая помощь», но нам было безразлично состояние Олега.

        

На следующий день мне позвонила мама и сообщила о том, что Олег скончался в больнице. Сначала я сильно встревожился, следствие наверняка определит, что причиной смерти оказался мой нокаутирующий удар, но милиции было известно, что Олег неизлечимо болен, его смерть посчитали естественным завершением мучений, мне повезло.

Вскоре мы с Машей поженились, у нас родился сын Игорь, а потом – дочь Ирина.

Дети растут, моя жизнь протекает замечательно, но когда она окончится и при поступлении на тот свет спросят:

– Ну, и как ты прожил, Виктор, всё ли было хорошо? Ты доволен?

Я отвечу:

– Да, мне удалось стать счастливым, но для того, чтобы обрести счастье, пришлось убить человека.

© Vinchi Group - создание сайтов 1998-2026
Илья - оформление и программирование