Зачастую человек часто болеет в детстве, а потом укрепится, и вроде уже не так хворь разная одолевает. Сколько себя помню маленьким, ух и часто же я болел. Досталось маме. Сибирь. Строительство молодого Братска! Морозы! Ясли работали, и мама отдала меня в ясли, совсем маленьким. Я там жил. А как иначе, надо было работать мамочке, производство было мощным, соответственно и требования неслабые, зарплаты по тем временам хорошие, а если сидеть дома с ребёнком, то и без денег будешь. Многие дети плакали, да что там плакали, орали, привыкая к новому месту жизни, порою до хрипоты орали, кому-то легко давалось, кому-то тяжело, жизнь ясельная. И уж глядишь, орущего ясельника, таскают нянечки на руках, прибаутками успокаивают, чего только не услышишь от них в такие минуты жизни, что-то такое древнее что ли: «Обдудонил, дитятко, няню ты свою. Не реви сердешный, нову тряпку постелю». Ходят нянечки, а мы какое-то время не спим, уговаривают нас нежно. В садике тепло, в нашем бараке, где мы жили с мамочкой, всегда холодно, только возле печки тепло, не будешь же в самом деле, как истукан стоять возле печки всё время. Охота и к окну подойти, там уж Дедушка Мороз давно разрисовал окна, и вроде как ждёт, чтобы я дал ему свою оценку. Ну, конечно, поставлю пятёрку, он же волшебник Дедушка Мороз, человек так не нарисует. Ну про Дедушку Мороза, про пятёрку – это я когда подрос думал, и про истукана, и про печку, и про барак. Просто, когда ты сильно маленький, ты об этом не думаешь, а просто живёшь, дышишь, ешь, спишь, и главное, если улыбаешься, то просто так, а не для того, чтобы угодить кому-то.

Нянечки ходят, серьёзные, а как без этого, ответственность огромная за детей, дело до боли серьёзное, на такую работу далеко не каждый в совсем молодом нашем красивом сибирском городе Братске согласие даст, а если и даст, то поработав и хлебнув досыта недосыпу, многие просто сбегали, но это уже взрослые дела. Свет погашен, только в коридоре горит свет. Кто-то из девочек на горшок просится, и мальчишки не отстают с этим вопросом.

Мама иногда меня забирала в барак, мне всегда казалось, что сколько бы мамочка не топила печку, всё равно было холодно, но ей хотелось, чтобы я хоть маленько и дома пожил, мама же это, мама. Я тихий был, и мама не понимала, плохо мне там в яслях или хорошо, самое главное, и это было чудесно, и я этого не понимал, потому что был маленьким, может быть, другие деточки и понимали, они смышлёные, я точно ничего не понимал.

Раннее сибирское утро, сегодня я ночевал в бараке, вчера у меня был день рождения, двадцать девятого января, угораздило же в такие морозы родиться, сорок градусов у нас в январе, а когда и больше. А сегодня утро, на улице – мама говорит – холодина, мамочка давно включила красную спиральку, от которой идёт тепло, и она одевает меня в садик, быстро всё делает моя мама Настя, не унывает, некогда унывать. Торопится на работу, хорошо, что садик рядышком. И вот я снова в тёплом садике, хорошо-то как, батареи греют. А у нас в бараке нет батарей, там только печка, ох и много дров надо. Мама колуном всё махает, устаёт, эх, скорей бы подрасти. Но мужики наши бараковские всегда помогают маме пару чурок разрубить. Суп с сухариками мне нравился, гороховый суп тоже любил. Запеканку картофельную, творожную, любую запеканку любил, компот, кисель, всё было вкусно.

Однажды повариха тётя Нина сказала нам:

– Кто не наелся на ужине, могу налить горохового супа. Ешьте, соколики! Вам расти надо.

И мы ели с аппетитом. А повариха Нина, глубоко вздыхая говорила:

– А мне бы уже меньше надо есть, вон какая булочка сдобная стала.

Улыбнётся широко, добрая, молодая женщина, и нам радостно. От слов её, что она булочка сдобная, как такое может быть, ведь она человек, а не булочка, а любимая наша повариха, жалуется воспитательнице, что платье теперь не налезает, что надо новое шить, у старого под мышками лопнуло, но мы не видим где там лопнуло, тётя Нина в белом-пребелом халате, красивая такая. Пройдёт много лет, и мы с тётей Ниной Колбосовой будем петь в Народном хоре «Русское поле», но это будет потом, и воспитательницу Галину Пискунову помню хорошо, а потом, спустя примерно лет сорок, в хоре все и встретились. Слово-то какое «спустя». Я понимаю значение этого слова, а подумалось почему-то, что спустил свою жизнь. Насторожился. Надо успокоиться, вырастили с женою сыновей, работают инженерами, строят нашу Россию, всё успокаиваюсь, надобно к рассказику возвращаться. Надо ещё отметить, молоко, творог, сметану, мясо, всё из местных колхозов привозили нам, оттого, крепкими мы и были, раз я шестидесятилетний мужик не подох до сих пор, значит хорошие запасы в организмы наши попали…

 

Многие не верят, что я такой маленький был, и всё помню. Ну что в самом деле? Разве виноват я в этом, впечатлительным уродился на Божий свет, что поделать-то с этим…

 

И вот я становлюсь повзрослей. А как это почувствовать, вроде такой же человек. Так же, есть ручки, ножки, штанишки, рубашонка в цветочках и в полоску, потому как не будешь же в одной рубашке ходить, мамка работает, старается меня одевать, и я это понимаю своей маленькой башечкой, так мама говорит, когда обнимает меня: «Башечка ты моя», и гладит меня по головке, и мне очень хорошо от этого. Да и не только мне хорошо, всем детям, к которым приходят, хорошо, я это видел, только у многих детей грустные лица от этого, а я ничего, держусь. Мама гладит меня по головке, когда в ясли забегает навестить меня. Пока одна рубашонка в стирке, ты в другой, чистой ходишь, а значит чистенький. А вот штанишки у меня были одни, ну это ничего, как-то получалось, что за ночь они высыхали, там в садике сушилка была. Так вот.

Понять, что ты взрослеешь немножечко, можно оказывается, потому как пришёл однажды к нам в группу, когда строгий, когда такой вдруг добрый воспитатель, тот который самый главный в садике, и сказал, что нас из ясельной группы переводят дальше. Музыкальный дядя поёт и играет на пианино, и на аккордеоне, а мы подпеваем песенку, про весенние ручейки, и что-то там про воробушек. А воробушки словно знают, что про них песенку поют, за окном вон сколько их, ух шустрые какие. А я вот не шустрый, часто болею. А ещё была песенка про куст ракиты, а вот этой самой ракиты за окном не было, она, наверно, в Сибири не растёт. Я помню, спросил воспитателя, где растёт ракита, она ответила, что это ива, и что это просто в садике нашем она не посажена, а так есть, где угодно, и что её сажать не надо, она сама растёт.

Музыкальный учитель в садике был дядя уже не молодой, очень задумчивый и серьёзный, но когда распевался, то начинал улыбаться, на артиста какого-то похожий, когда он приходил, мы усаживались на стульчики и пели: «Ручейки весенние, зазвенели весело, потому что мамочке, мы запели песенку», а потом новый куплет «За окном воробушки закружились весело потому, что мамочке мы запели песенку», а потом про ракиту «То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой. Край родной навек любимый, где найдёшь ещё такой». Сидишь себе на стульчике поёшь, солнышко светит, хорошо…

 

Сибирская зима. Мы с мамой сидим в детской больнице, только это не та больница, где люди лежат на койках, а та, где врач принимает, взвешивают тебя на детских весах. Одноэтажное здание барачного типа, при входе большой портрет ребёнка нарисован, красивый рисунок, и ребёнок, совсем рядом автобусная остановка. В коридорах стоят деревянные столы. На них кладут маленьких лялек, и их укутывают в тёплые одеяльца, санок полно в коридоре. А меня уже не укутывают, я большой, меня уже из ясельной группы перевели. Врач смотрит на меня, грустно вздыхает. Те, кто жил в домах, где были отопительные батареи, болели намного меньше нас, бараковских детей, и врач это понимала. На стене в больнице портрет маленького Ленина. Он, оказывается, тоже был маленьким. Мама меня водила к логопеду, но букву «Р», я так и не научился выговаривать. Меня успокаивал врач, говорил, что дедушка Ленин тоже не выговаривал букву «Р», ну тогда и легче мне становилось.

Эти воспаления лёгких меня прямо преследовали, болел часто, мама расстраивалась, называла меня «чахлым». Я лежу в больнице, медсёстры ночью ставят мне уколы, лекарство называется «Пенициллин», и говорят меж собою о том, что раньше люди от моей болезни умирали, и что очень хорошо, что изобрели такое спасительное лекарство. Мама носит еду, я ничего не ем, и вот я уже ем, котлетку, винегретик, мама повеселела, и почему-то заплакала, не плачь мама, я же живой. А ведь ей, родной моей мамочке, бежать сейчас на работу, ехать на служебном автобусе, работать бетонщицей, очень тяжело, я видел, как мамочка работает, мама не раз брала с собою, когда в первую смену работала.

Когда из больницы приходили в холодный барак, мамочка быстро затапливала печку, разогревала консерву Болгарских перцев, там и мясо, и рис, вкусно, пельмени, голубцы, вкусная еда, наш Братск для страны имел громадное значение, и снабжение продуктами было отменным.

Тётя Маша, родная мамина сестра приехала из деревни, чтобы водиться со мною, ясли крепко выручали родителей – первостроителей молодого нашего Братска. А я долго восстанавливался после воспаления лёгких, вот мама и попросила сестру приехать. А когда мне стало легче и я снова стал ходить в садик, тётя Маша как-то очень быстро выучилась на медсестру и уже работала в большой больнице. И тут же замуж вышла за дядю Гену, он из Белоруссии в Братск приехал. Свадьбу гуляли в шестнадцатой столовой, народу много, все весёлые. И почему-то тётя Зина, жена моего дяди Серёжи, маминого родного брата, пошла со мною к себе домой, плохо ей стало. Они жили в двухэтажных, деревянных домах, у них в комнатах стояли горячие, чугунные батареи, был туалет, а по выходным мы все ходили в городскую баню. А вскоре им и ванну установили. Тепло у них было всегда, не то, что у нас в бараке. Так с тётей Зиной мы и заснули на диване, ей стало легче.

 

Однажды в садик пришёл мой друг Эдик, он был младше меня на год, и говорит воспитателю:

– Я пришёл забрать в наш барак друга Толика. Мы там живём. Даже отсюда видно, что мы там живём. Там нас все знают. Отдайте мне Толю, я его передам родителям.

Помню, как воспитатели долго смеялись. Перед ними стоял маленький человечек в шортиках, но смелый, настоящий Братчанин. Детский наш садик стоял совсем рядом с нашими бараками, а рядом с Эдиком стояла тётя Нина, мама моего друга. Просто моя мама попросила её забрать меня из садика.

У кого только я не ночевал, то тётя Маша к себе заберёт, то дядя Серёжа, и тепло у них в наши сибирские морозы, а своя бараковская комната с каждым годом становилась всё роднее. Накидаю полешек в печку, жду тепла, маму с работы, чёрно-белый телевизор «Берёзка» показывает интересные передачи, запомнился Юрий Николаев, молоденький тогда, со своей утренней почтой, все передачи были удивительно добрые, потому и остались в сердце, зла на земле много, и Советское телевидение, конечно же, прежде всего режиссёры, актёры, понимая это всей душою, старались делать наш мир добрее, до сих пор смотрим любимые фильмы с немалым удовольствием, это наше национальное достояние, не громкие это слова, просто правда жизни.

И вот уже комната наша барачная нагрелась, веселее сразу на душе стало. Перед сносом бараков мы бегали по родному бараку, играли, пятнадцатилетним, я смотрел на свою пустую комнату, осиротела она, грустно, вроде радоваться надо, новенькая малометражка с ванной, туалетом, и радовался, конечно, но смотря в тот момент на комнату нашу барачную, вспоминал, сколько всего было в ней, полно действительно радостных встреч, а садик наш к тому времени уже снесли, он деревянный был, и такой родной, теперь, совсем рядом, строился новый, современный садик, а мы взрослеем, теперь другим малышам в него ходить. Детская, затем взрослая жизнь, всё равно удивительна, правда…

 

Уж немало написано мною о нашей жизни в бараке, и вроде бы всё, остановиться бы надо. Но каждый раз, сойдя с автобуса, гляжу на старый частный дом через дорогу. Надо же, многие дома переделывают, а этот как был, так и остался, словно знает, что я напишу о нём, точнее упомяну. Мыслями угадываю, где стоял наш барак, где садик, где магазин «Берёзка». Сколько всего вкусного покупали там. А меж тем, голубцы, котлеты, пельмени, были всегда, сок, только трёхлитровыми банками покупали, в то время никому бы и в голову не пришло бы химию разную в продукты добавлять. Не только от сильных деревенских корней люди крепкими были, но и от хорошего питания. Колонка, из которой набирали воду, и таскали в барак с Эдиком, до сих пор стоит, и нарисованные на ведре красивые грибочки помню. За ночь вода в ведре покрывалась ледяной коркой, условия жизни тяжёлые, а вспоминать радостно, от того это, что люди были кругом добрые, ну правда же, правда.

Братск строился такими высокими темпами, что кто хочешь бы удивился, и по- хорошему позавидовал, и на самом деле было чему. Кругом самые современные дома культуры, кинотеатры. Только на нашем правом берегу Ангары – четыре кинотеатра, один из которых детский. Детский билет стоил десять копеек, зал был всегда полон, и когда билеты заканчивались на киносеанс, то бывало, одному мальчику хватит билета, а другому, его другу, нет, так работники кинотеатра всегда предлагали, чтобы друг посидел на коленках у друга, как же радовались дети этому, и десять копеек платить не надо сидевшему на коленках у друга. Радость.

Первостроители въезжали семьями в новенькие дома, радости на лицах у людей действительно много. И вот уже Эдик живёт в двухкомнатной квартире на втором этаже, дом девятиэтажный, красивый такой, буквой «Г». Я бегаю к нему домой каждый день. Ничего, скоро, и нам с мамой дадут квартиру, ведь не может такого быть, что всем дают, а нам с мамой не дадут. К тому времени, мне уже было пятнадцать лет. Пятнадцать лет жизни в холодном бараке, какие люди вокруг добрые меня окружали, а теперь все лежат на погосте, но все в памяти, пока жив, подумаешь иной раз обо всём этом, нет, чудна жизнь, что не говори, чудна. Перебрались с мамочкой в малометражку, и я получил паспорт, ГПТУ, сварщик, армия, жена Ирина, дети, теперь они у нас инженера – строители. По северным вахтам, а мы ждём, переживаем, жизнь…

 

Теперь мне шестьдесят, рядом с той колонкой, где мы с Эдиком таскали воду домой, новый магазин, где моя двоюродная сестра Лена работает, это тёти Машина дочка. Тётя Маша совсем старенькая, брата и двух сестёр уже нет в живых. Понимание того, что всё проходит, живёт в каждом человеке, от этого не уйти, но когда у меня плохое настроение, а это в основном из-за болезней, я пою песенки, которые пел в нашем детском садике, про маму, ручейки, воробушек, ракиту. Это своего рода мой эликсир исцеления. Нет. Болезни, они остаются, а настроение всё же становиться лучше, порою не хочется есть, а вспомнив, как в детстве любил запеканки, прошу жену Ирину, чтобы сделала. Всё варим – и гороховый суп, который я так любил, и люблю, и суп с сухариками. Мне шестьдесят лет. В начале жизненного пути прожито пятнадцать лет в холодном бараке, километрах в пяти от Братской ГЭС, потом новенькая девятиэтажка, много всего было. Мама лежит на погосте, много, кого знал и любил, там лежат, так это у всех так в жизни. Погост, хочешь, не хочешь, заставляет думать о вечном. Ясли вот вспомнились, так это же хорошо, значит живой, знаю, у многих похожее было, и будет. Хожу по родному посёлку «Гидростроитель». Бегают дети, меряют лужи, всё продолжается вновь и вновь в нашем сибирском мире. Гляжу, два первоклассника из школы идут, на спинах современные сумки, раньше ранцы были. Так вот, идут они, а рядышком детский садик, дети играют, писки, крики. А эти два мальчика, вдруг подошли к железному забору и поздоровались, видимо, со своей воспитательницей, лица у мальчишек заметно погрустнели. Не грустите, мальчишки, вам ли расстраиваться, у вас всё впереди. Но ведь в этой самой грусти начинается взросление этих первоклашек, они глядят на воспитательницу и понимают, что им больше уже не вернуться туда, в родной их детский садик. Это они так думают. Нет. Братцы мои несмышлёныши! Вернётесь, когда детей своих в садик поведёте, потом внуков, и будете смотреть, как я теперь на первоклашек с воспитателем. Только прошу, продолжайтесь… Ясли жизни…

© Vinchi Group - создание сайтов 1998-2026
Илья - оформление и программирование