Смальта человеческих судеб / Архив номеров / ВЕЛИКОРОССЪ

Лариса Кеффель. «Мозаика». Сборник рассказов. – М.: Издательство «У Никитских ворот», 2026. – 192 с.

Есть книги, которые читаешь залпом, как выпиваешь в жару стакан холодной воды. Быстро, жадно, чтобы утолить сюжетную жажду. А есть книги, которые так читать не получается. Их читаешь иначе. Страницы перелистываешь медленно. Как будто раскладываешь на столе рассыпанные кусочки смальты, поворачивая каждый к свету, пока из хаоса цветов и кусочков вдруг не проступит целое. «Мозаику» Ларисы Кеффель я читала именно так. Это сборник из восемнадцати рассказов, где отдельные истории сначала кажутся не связанными между собой стёклышками, а к последней странице неожиданно складываются в единый лик – печальный, светлый и удивительно родной.

Название книги – не красивая метафора, накинутая на текст задним числом, а его несущая конструкция. Сама автор в аннотации предупреждает: «Сюжеты этой книги, как кусочки смальты, рассыпаны в хаотичном порядке и представляют собой мозаику, которая при вдумчивом прочтении складывается в цельную картину». И действительно, временной охват книги огромен – от двадцатых годов ХХ века до наших дней, а география мечется между русской глубинкой, московскими бульварами и вылизанными улочками немецких и швейцарских городков. Лариса Кеффель словно высыпала перед читателем горсть разноцветных стёкол разных эпох и стран и предлагает не торопиться с выводами.

Мозаичность у Кеффель – это ещё и способ мышления, а не только композиционный приём. Как точно заметил в предисловии Максим Замшев, главный редактор «Литературной газеты»: «мозаичность мышления Кеффель позволяет ей легко сочетать несочетаемое, высекать настоящие искры из соприкосновения характеров, из столкновения судеб с неожиданными обстоятельствами». Именно из этих искр и сплавляется художественное вещество книги: коммунист, тайком идущий к деревенской знахарке; партизанка-радистка, спасающая раненого лейтенанта; одинокая старуха, собирающая из стеклянных квадратиков икону. Соседство их историй под одной обложкой не случайно – оно и есть авторский узор.

Сквозь весь сборник проходит одна большая, выстраданная тема – человек, оказавшийся на чужбине, и трезвое, без злорадства и без зависти, развенчание мифа о «европейском рае». Лариса Кеффель, по словам издательской аннотации, «раскрывает изнанку глянца западной жизни, предупреждает, что рая на земле не существует». Но делает это не публицистическим криком, а тихой, почти домашней интонацией – так рассказывают за чаем о знакомой, которой не повезло.

Открывающий книгу рассказ «Ангел» задаёт этой теме безупречный камертон. Молодая москвичка Ирина едет в Германию «выходить замуж» по брачному объявлению из газеты начала девяностых – тех самых, что «запестрели объявлениями: „Найдём мужа в любой точке земного шара!"». За глянцевой витриной кондитерской со «шварцвальдскими тортами с прослойкой из вишен» героиня остаётся чужой – «чужая на этом празднике жизни», покупающая в дешёвом «Альди» самые дешёвые булочки. Лариса Кеффель находит для этого разочарования формулу почти афористическую:

«Теперь она уже знала истинную цену этих глянцевых миражей, но нам свойственно мечтать о том, что где-то на свете есть чудесная страна с прекрасными горами и водопадами, замками и дворцами, и там живут всем довольные, богатые и счастливые люди».

Здесь важно, что автор не сводит счёты с Западом и не занимается дешёвым разоблачением. Максим Замшев верно подмечает: осознание «российским советским человеком себя в иной реальности, с другими обычаями» решается у Кеффель «очень по-человечески, тонко, без истерики и политизации». Её эмиграция – не политический жест, а бытовая, женская, часто отчаянная попытка устроить свою судьбу. И горше всего звучит не гнев, а смиренная благодарность героини за малое: «Одно хорошо. Что не стояла между ними прошедшая война».

Большинство героев Ларисы Кеффель – женщины, и в этом её особая сила. Она пишет о женской доле без глянцевой «духовной болтовни» и без слащавости: её героини «живые, со своими мечтами, страхами и потрясениями». В рассказе «Джамбия» героиня остаётся один на один со своим страхом, и читатель, как отмечает Максим Замшев, «крайне переживает за неё, как будто это наш близкий человек». Тревога здесь передана через мельчайшие телесные движения – то, что автор умеет делать виртуозно: «Открыла дверь в холл. Ей казалось, что он стоит сзади. Она резко оглянулась, но позади неё никого не было. Проскользнула туда и быстро повернула ручку щеколды».

Одно это описание стоит целой главы объяснений. Страх у Ларисы Кеффель не декларируется, а проступает сквозь щеколду, цепочку на двери, сонный материнский голос из спальни. Проза дышит подробностью – и в этом её убедительность.

В «Картине» перед нами Галина – «тощая, страшненькая», сорокалетняя дворничиха из московского ЖЭКа, которая «прямо из коммунальной служебной комнаты» шагнула в «манящее, благословенное, недостижимое для многих европейское изобилие» швейцарского Люцерна. И снова – за фасадом чужой удачи Лариса Кеффель прячет тоску по родной волжской набережной, где «неумолчно шелестит в кронах лип и клёнов свежий ветерок» и откуда героиня однажды уехала искать счастье, так и не поняв, нашла ли. Ностальгия здесь не сентиментальная слабость, а нравственный компас.

«Мозаика» не замкнута на эмигрантском сюжете. Её стёклышки – самых разных оттенков. В рассказе «Анна и Ганс» перед нами страшная и величественная военная быль: партизаны подрывают немецкого генерала, а фашисты гонят к дороге «живой щит» из деревенских стариков, старух и детей. Двенадцатилетняя Анна становится Нютой-радисткой, которая под огнём «вызвала огонь на себя» и вытащила из боя раненого лейтенантика, приговаривая: «Потерпи, миленький! Щас я тебя вытащу». Лариса Кеффель описывает войну без ложного пафоса – через тяжесть рации, через запах пота, через фразу военврача «У меня вон уже целый угол и рук, и ног». Ужас здесь материален, а героизм – будничен.

Другой оттенок – тихая, почти житийная вера. В «Авдотье-целительнице» коммунист Яков, у которого на руке чернеет смертельная сибирка, крадучись, чтобы «не узнали в партячейке», идёт к деревенской знахарке, что «молитвой исцеляет». В «Неизвестных святых» немецкая иконка из благотворительного секонд-хенда оборачивается для героини домашними ангелами-хранителями. А в «Потерянной душе» одинокая Зинаида ведёт на кладбище неспешный разговор с ушедшими: «Ну здравствуйте, любимые мои. Здравствуйте, бабушка, папочка, мамуля. Здравствуй, муж мой!». В этих рассказах вера Ларисы Кеффель – не догмат, а способ выжить, тёплая ниточка, связывающая живых и мёртвых.

Отдельного разговора заслуживает язык Ларисы Кеффель – плотный, чувственный, насыщенный запахами, красками и звуками. Она – автор, у которого «синтаксис очень разнообразен», а ритм прозы подстраивается под художественную задачу так, что «читателю уютно внутри её текста». Взгляните, как в рассказе «Возлюбленный» показана московская осень:

«Как Инна любила раннюю московскую осень, когда ещё теплы полдни, остры пряной прелестью прохладные вечера! <…> будут всегда млеть и медленно гаснуть над Москвой алые, размытые с лиловым краски небесной акварели закатов, будто нанесённые кистью вечного художника».

А ведь так похоже на живопись! Небо здесь – акварель, ночь – «покрывало из чёрного бархата, расшитое яркими осенними звёздами», а опадающие листья слетают на колени «как добровольные дары». Лариса Кеффель умеет остановить мгновение и показать его как будто краской на полотне.

При этом её проза почти лишена внешней событийности. Максим Замшев честно предупреждает: «Иногда кажется, что в её рассказах ничего не происходит», ведь у автора «преобладание сюжета внутреннего переживательного над непосредственно событийным». Это правда – но в этом и обаяние. Драма разыгрывается не в поступках, а в сердце; и «описание переживаний персонажей откликается» в сердце читателя. Диалог у Ларисы Кеффель сделан «эксклюзивным», но так, что кажется, будто ты сам когда-то слышал нечто подобное – на кухне у матери, в автобусе, в очереди у посольства.

Настоящее чудо этой книги происходит в заглавном рассказе «Мозаика», где все рассыпанные стёклышки внезапно встают на свои места. Его героиня Варя – на грани. Депрессия, одиночество, «мысли покончить с этим одиноким, пустым и бессмысленным существованием», порыв «кинуться вниз» с застеклённого балкона. Спасает её не таблетка психиатра, а простое человеческое тепло: случайное знакомство с одиноким вдовцом Сергеем, совместный поход в Малый театр, сырники на маленькой кухне, где «пахнет корицей», и медленная, кропотливая работа над мозаичной иконой Богородицы.

И вот тут Лариса Кеффель произносит главную фразу всей книги, ту самую, ради которой сложены восемнадцать историй: «Вот так и наша жизнь – мозаика, которую надо иметь терпение сложить до конца, мозаика из событий, случайностей, любви и ненависти, горя и радости, встреч и расставаний. Находок и потерь, историй и рассказов разных людей, которые потом сложатся вдруг в один большой рассказ или даже роман о нашей жизни, надо только найти подходящие друг другу слова и поставить их в нужном порядке».

И мы, читатели, это ценим. Икона у Вари «в отблесках от настольной лампы на стразах, светилась, будто живая» – и так же оживает вся книга, когда дочитываешь её до конца. Хаотично рассыпанные судьбы оказываются не случайным набором, а частями одного большого узора о русском человеке – где бы он ни жил, что бы с ним ни случилось.

Было бы нечестно писать хвалебную оду без единого сомнения. Проза Ларисы Кеффель, при всей её теплоте, местами балансирует на грани сентиментальности. Автор предисловия признаёт в её манере «дымку ностальгии, теплоту воспоминаний, надежду на то, что всё будет хорошо». Читателю, ищущему сюжетного напряжения и жёсткой драматургии, порой может показаться, что действие буксует, а лирический тон сглаживает даже самые горькие ситуации. Некоторые сюжетные ходы – счастливое спасение, вовремя протянутая рука, ангел в бейсболке – тяготеют к притчевой, почти сказочной разрешённости. Но это не столько недостаток, сколько сознательный выбор авторского видения. Лариса Кеффель пишет не приговор миру, а акт сострадания к нему.

Повторюсь, «Мозаика» – книга для медленного, вдумчивого чтения. Она будет особенно близка читателю, помнящему девяностые, знакомому с эмигрантским опытом или просто неравнодушному к судьбе «маленького человека» русской традиции – прямого наследника Чехова и Бунина, которых, кстати, поминают и сами героини. Лариса Кеффель, по справедливому слову Максима Замшева, остаётся «частью русского литературного мира», не отгораживаясь от Родины, где бы её персонажи ни жили.

Дочитав книгу, я поймала себя на странном ощущении. Как будто я внимательно рассмотрела фотографии из чужого семейного альбома, но вдруг узнала в них своих близких.

В том и волшебство хорошей мозаики – стоит отойти на шаг, и разрозненные стёклышки – уже единое целое. И я уверена, что любой читатель поймёт меня. Надо только взять в руки книгу Ларисы Кеффель и начать читать.