Свобода выбора невозможнав условиях свободного падения.

 

Из свода законов нравственной физики

 

 

Человек по имени Сирх (псих – не псих; бомж – не бомж; алкаш – не алкаш; по паспорту, кажется, печенег) выявил её, нащупав путём чувствительного анализа, в одном из самых неприглядных уголков городской окраины, там, где когда-то имели место густые заросли полудикой малины, а затем образовался грязный, унылый и банальный пустырь с гниющей лужей в середине своей геометрической площади…            

Найденная, или вернее, открытая Сирхом необитаемая территория, на первый взгляд, представляла собой остров, выполненный в форме правильного четырехугольника, который, должно быть, при рассмотрении сверху, напоминал брошенный в лужу кирпич. Буйная поросль псевдотропического леса топорщилась из «тела» его в разные стороны, как разноцветная пена или застывший в пространстве дым. В безветренно-жаркие дни сонмы хрустальнокрылых стрекоз, мерцая в воздухе неоновыми маячками, чётко обозначали границы золотисто-песчаной ватерлинии острова, ниже которой начинались владения моря, наполненного под самые горизонты абсолютно пресной водой. Степень прозрачности моря была такова, что и при значительном (по возможности среднего пловца) удалении от острова, совершенно ясно можно было увидеть под собой ультрамариновые глубины с пульсирующими внутри изображениями малахитовых трав, коралловых деревьев, перламутровых рыбин и различных членистоногих тварей, задумчиво застывших на калейдоскопически-яркой донной поверхности.

В такие чудные дни, напоенный ласками тёплого ветра и свежестью прохладного пива, Сирх обычно возлежал на безлюдном берегу и, при этом, либо перелистывал единственно имевшуюся на острове книгу (Исторические анналы древнего Рима), либо, предавался любоискательским размышлениям, строя околонаучные теории о происхождении «кирпича» или, культурнее сказать, Кирпичного острова. Им придумывались самые разнообразные версии, но чаще доминировала теория о растительном происхождении оного. В качестве исходного материала можно было представить себе любую вещицу-безделицу, вроде сломанного калейдоскопа или детского секрета, сложенного, когда-то кем-то из битых стекляшек или разноцветных ниточек, а затем забытого на территории пустыря в самой глубине малиновых зарослей. Впоследствии же, на том «секрете» мог, якобы, нарасти весь этот удивительно-прекрасный мир, как на ничтожной песчаной крупинке, где-нибудь в закоулках северных рек или просторах южных морей, нарастает великолепная перламутровая жемчужина…

Одиночество располагало Сирха к философскому анализу. Иногда, нежась на бархатисто-зелёной островной траве, он невольно пытался представить себе, как хорошо выглядела бы вся наша планета-Земля, не заведись на её поверхности всеуничтожающего и всепожирающего грибка под названием «человеческое общество». Единственно важным и полезным продуктом жизнедеятельности человека, по мнению Сирха, являлась всемирная пивная индустрия, производящая на белый свет в несметных количествах продукт ячменного брожения. Сия янтарно-пенная стихия, опять же, по мнению Сирха, представляла собой некий рукотворный социальный гормон, служащий катализатором для многих мировых процессов в самых разнообразных формах, видах и значениях. Ведь чего стоит один только пивной путч 1923 года в Германии! А пивные фестивали! а пивные сообщества! а пивные болезни!..

Наконец, то же самое пиво, в совокупности со щедрой природой Кирпичного острова, сыграло огромную роль и в системе личного жизнеобеспечения самого Сирха. Механизм этого процесса оказался предельно прост: Сирх, по мере необходимости, собирал орехи, обильно произрастающие на Кирпичном острове, и продавал их на одном из рынков городской окраины. Затем на вырученные деньги покупал пиво, и от употребления оного, во-первых, восстанавливал свои физические силы, во-вторых, усиливал эстетическое восприятие окружающей действительности и, в-третьих, стимулировал очередной виток своей деловой товарно-денежной активности, толкающей его на новые походы в ореховые заросли за дармовым продуктом природного происхождения.

Таким образом, пиво включалось в процесс его бытия  как одно из неотъемлемых звеньев замкнутого круга, в котором, казалось бы, всякие внешние потери отсутствовали, система работала самодостаточно, КПД находился на 100%-ном уровне, а значит, хочешь – не хочешь, демонстрировался в действии принцип «перпетуум-мобиле».                                                   

Однако так только казалось. На самом же деле, в механизме данного причинно-следственного цикла, неизбежно возникали самые разнообразные потери за счёт издержек чисто человеческого проявления. Ибо человеку, в отличие от животного, свойственны иррациональные действия, происходящие либо от духовного подъема, либо от эмоционального порыва, либо вследствие обыкновенного алкогольного опьянения…

Потому-то Сирх временами позволял себе отчебучивать всякие разные удивительные  непотребности. Он мог, например, ни с того ни с сего, раскорячившись посреди своего гламурного острова, заорать совершенно дурным голосом что-нибудь абсолютно нечленораздельное. Или начертать своим же перстом на безлюдном берегу какое-нибудь непристойное ругательное выражение. Или рассказать случайным городским собутыльникам о себе нечто такое, чего и знать-то им совершенно не следовало. Или, хуже всего, взять да и «накатать» прямо в городскую мэрию письмо с уведомлением о том, что он, гражданин Сирх, ранее не судимый, холостой, нигде не работающий, беспартийный и прочее, на самом деле, является первооткрывателем нового необитаемого острова, расположенного в юго-западной окраине города.   

И ещё про окружающее остров море, о географических особенностях которого Сирх не мог сказать ничего конкретного, кроме того, что в одном месте это море напрямую соприкасается с городской территорией посредством небольшой, как бы выступающей наружу, водной поверхностью, площадью порядка, сорока – пятидесяти кв. метров.  Кстати, лужа эта была очень хорошо знакома жителям одного городского микрорайона и именовалась в народе «крематорским разливом», из-за расположенных рядом развалин старого крематория.

Сирх в своих посланиях мэру особо подчеркивал, что на указанную грязную лужу он не претендует, признавая её собственность города, но предлагает, со временем, проложить сквозь лужу тоннель, который удобно соединил бы «ваш» город с «нашим» островом.

При этом он просил для себя не слишком-то многого за такое ценное географическое преподношение. Ну, так, хотя бы один небольшой прижизненный памятничек, пару географических наименований в честь его имени, какую-нибудь административную должностишку в будущей инфраструктуре Кирпичного острова, да персональную пенсию, или, хотя бы, бесплатные талоны на пиво с воблой, в дополнение к обычной пенсии. Это ж сущие пустяки в сравнении с бесценным симбиозом чистого моря и необитаемого острова!..

К счастью, там, в городе, эти письма, судя по всему, были оставляемы без внимания. Иначе они могли бы послужить причиной достаточно серьёзных неприятностей для их автора.

Для чего нужны были первооткрывателю Кирпичного острова подобные компульсивные забавы, способные произвести гром среди ясного неба его беззаботного существования? Трудно объяснить. Глас вопиющего в пустыне? Может быть. Желание «блохи» привлечь к себе внимание? Может быть. Наивная попытка бездомного печенега войти в деловой истеблишмент? Тоже может быть …

Или, возможно, в нём неуёмно раскручивалась пружина иррационального желания найти остроту ощущений в чрезмерно тепличных житейских условиях? или испытать степень своего иммунитета от внешнего мирового воздействия? или найти собственным силам качественно новое применение? А может быть, просто, хотелось узнать, как станет работать (если станет работать вообще) на ином материальном обеспечении его «перпетуум-мобиле»…?

 

И всё-таки, это случилась. В один из жарких августовских дней. Абсолютно внезапно. И именно, как гром среди ясного неба, когда Сирх даже не ожидал ничего подобного…

Вкратце, прелюдия событий была следующая. Некий гражданин по прозвищу Вубо – крепкий, но неухоженный мужлан (один из многих городских околорыночных люмпенов), неожиданно нарисовался возле Сирха, когда тот, распродав в очередной раз свои орехи, баловался любимым напитком на пустыре у железнодорожной насыпи. Поначалу казалось, что люмпену просто захотелось душевного общения. Ситуация вполне естественная…

К тому же, действительно, ему – люмпену –  было, что рассказать о себе. В прошлом, если верить его собственным словам, был он профессиональным разведчиком, прошёл огонь и воду, но, в конце концов, забуксовал на каком-то жизненном ухабе и вместо медных труб нарвался на белую горячку со всеми, свойственными этому состоянию, процессами, явлениями и последствиями.

Обстоятельства его жизни на том скорбном этапе были просты до банальности.  В течение нескольких недель он беспробудно пил, общаясь, между делом, с представителями инопланетной цивилизации, иной раз до тошноты донимавшими его своими плоскими шутками да пустопорожними разговорами. Или гонял ладонью по столу маленьких зелёных чёртиков, обладающих сверхъестественной телесной ловкостью, если даже не сказать, текучестью. Или сутками, без сна, сидел, поджав ноги, на кровати, опасаясь лишний раз пройти на кухню или даже в туалет, потому что на полу то и дело внезапно возникали чёрные вертлявые зигзаги змеиных тел, неизвестно откуда выползавшие, и неизвестно куда, затем, утекающие. В результате общения со всей этой компанией виртуальных квартирных  обитателей Вубо возымел в своей жизни огромное количество закономерных неприятностей. Он, поэтапно, вылетел с работы, потерял семью, впал в нужду, подорвал здоровье…  в общем оказался на обочине.

Наконец, поняв, что подходит к последней черте, он собрался с силами и отправился к глазному врачу, надеясь хоть там найти себе спасение от мучившего его  умопомрачительного наваждения. Однако доктор, по мнению Вубо, для чего-то подло и коварно схитрил и вместо того чтобы оказать пострадавшему квалифицированную медицинскую помощь, отправил бывшего разведчика  в психиатрическую больницу №1, известную в народе под странным названием  «миркинсоновка»…

Сирх слушал и не слушал адресованные его вниманию гипотетические россказни, полагая, что к его личной жизни они не должны иметь никакого отношения. Ему куда приятней было размышлять о Кирпичном острове; даже вот так, сидя на гнилом деревянном ящике; даже вот здесь, среди пёстрого городского мусора, невдалеке от многолюдной рыночной площади. 

«Наверно, уже два пополудни, – думал он, украдкой щурясь на солнечный пожар, пылающий в небесном зените бездонного космоса. Тихая блаженная улыбка  прокатывалась по его физиономии. – Сейчас самое время оказаться на острове. И искупаться бы…» 

Нежные грёзы повлекли его сознание в даль, прозрачную и светлую; а тело всеми фибрами уже ощутило приближение морской свежести… и  вдруг, на тебе, как гром среди ясного неба, до боли знакомое слово – «миркинсоновка»! Как будто по голове обухом. 

Сирх даже вздрогнул от неожиданности и поднял изумлённый взгляд на люмпенизированного разведчика. Тот же, в свою очередь, многозначительно замолчал и, неторопливо раскуривая папиросу, принялся как бы гипнотизировать Сирха, глядя ему прямо в глаза. Он смотрел сквозь сизые, пахучие дымовые орнаменты, холодно и плотоядно, как удав смотрит на кролика.

От этой немой сцены Сирху стало не по себе. Он вдруг отчётливо понял, что встреча сия состоялась неспроста и что рассказы отставного разведчика о своём житие не были простым проявлением банально-словоохотливого настроения. И, хотя, в данной короткой встрече не было ничего конкретно страшного или зловещего, в душе Сирха остался некий тяжёлый осадок и неприятное впечатление, которые рассеялись не сразу, а только часа  через два – по мере удаления Сирха от рынка. По мере приближения его к Кирпичному острову. В процессе многократной обкатки состоявшегося разговора в собственной  памяти...   

На берегу же моря Сирху вернулось уже не напускное, а естественное, спокойствие и, самое главное, обычное позитивное умонастроение. Он искупался в кристально-чистой воде, допил слегка выдохшееся пиво, растянулся на песке, полистал единственный имевшийся на острове (ранее упомянутый) фолиант и, наконец, задремал, наблюдая с тихой улыбкой проходящие сквозь его сознание яркие сновидения картин большого древнего города с широкими улицами,  высокими домами и изящными белоснежными статуями из мрамора.

 

Конечно же, это был Рим. Великий Рим – центр некогда героической сверхдержавы,  созданной кочующими индоевропейскими племенами в результате освоения ими просторов италийского Лациума. Античный Новый Свет, на заре своей истории, был заселён отрядами хорошо организованных арийских родовых общин, и эти переселенцы составили основной этнический контингент колонии. Однако количество их пополнялось ещё и за счёт роящегося следом длинного шлейфа попутно втянутых в миграционный поток одиночек-пассионариев, по разным причинам покинувших Старый Свет и представлявших в прошлой жизни самые разные слои населения. Здесь были беглые рабы и философствующие диссиденты, религиозные харизматы  и  опальные князья, добытчики золота, искатели правды и пророки, не обретшие чести в своём отечестве.

Со временем, из такой вот отборной генетической рассады сформировался особый суперэтнос, отличающийся от прочих окружающих народов высокой деловой активностью, беспредельной отвагой и ясным пониманием целей своего земного поведения. Самым поразительным качеством римлян, по свидетельству современников, была любовь к своему искусственно выращенному отечеству. Ибо они плакали от восторга при одном только виде римского флага или звуках гимна, сложенного в честь какого-либо их очередного национального достижения.

Республику Рим никто не изобретал, никто не конструировал и никто не прививал её населению какие-то надуманные демократические ценности. Просто, римский народ в силу своего менталитета и исторических особенностей не мог себе представить никакой другой формы организации кроме демократического самоуправления. Национальной идеей Рима был Закон, от точного исполнения которого, римляне испытывали буквально физиологическое удовлетворение. Закон, в силу своей справедливости, делал их равными, а значит свободными. Поэтому Свобода, без преувеличения, являлась величайшим культурным достижением всего римского социума. Недаром на Авентинском холме горделиво возвышалась белокаменная статуя Либерты – богини свободы, которую весьма почитали не только свободные римские граждане, но и рабы, суеверно полагавшие, что, если дважды обойти эту статую вокруг, непременно станешь не только свободным и материально обеспеченным, но и общественно значимым.

Основной материальной ценностью в древнем Риме была, конечно же, земля, и принадлежала она только тому, кто заработал её своим личным участием в военных действиях. То есть, внёс не какой-то условно-денежный, но реально-материальный вклад в государственное устроение. И понятно, что тот, у кого была земля, должен был её защищать путём исполнения воинской обязанности – буква Закона и дух Справедливости находились, как всегда, в полном соответствии.

Однако Законом была предусмотрена и разумная альтернатива. Если, например, некий богатый и знатный молодой римский гражданин по какой-нибудь причине не мог исполнить почетную воинскую обязанность, он (или его родичи) должны были пожертвовать общественной казне сумму, достаточную для того, чтобы возможно было нанять, обеспечить обмундированием, оружием, едой и денежным довольствием любого добровольца из числа неимущих римских пролетариев. При этом отличившиеся в боях наёмники впоследствии получали особые возможности для перехода из низов в более почётные слои населения. Такая гибкая система способствовала пополнению рядов пассионарной элиты и стимулировала укрепление общественно-патриотического настроения.

Шли века, перетасовывались этносы – история и время работали на Рим. С каждым десятилетием Латинский Союз стремительно наращивал собственное влияние в мире, благодаря военному могуществу и экономическим достижениям. Латинская валюта завоёвывала Ойкумену и уже свободно ходила по всему свету, нещадно подавляя региональные деньги, независимо от их достоинства, внешнего вида и материального наполнения.   

Среди карфагенских и ассирийских купцов всё более укоренялась традиция вести расчёты только римскими монетами. И даже евреи не брезговали динариями, хотя с некоторых пор на них стали чеканить физиономии ненавистных им отцов «гойской империи».        

Авторитет так называемой «римской жизни» был признаваем не только в рамках Нового Света, но и Старого. Под понятием же «римской жизни» следовало подразумевать такие явления как римская философия, римская мода, римский домострой, римская пища, римская литература, римское право и так далее. В Египте и в Британии, на Кавказе и на берегах Рейна, у Геркулесовых столпов и в ближней Азии назревала новая геополитическая интеграция. Даже заносчивые греки, всегда высокомерно относившиеся к «италийским выскочкам» как к грубым невеждам и бездуховным неучам, не упускали случая приобрести римское гражданство, дающее во всём мире законные гарантии неприкосновенности и разные экономические привилегии.

Было б, конечно, совершенно неверно утверждать, что римлян повсеместно любили. Нет, не любили, но уважали – это безо всякого сомнения. Не следует так же думать, что в республиканском, а затем и в имперском Риме не было каких-либо серьёзных экономических или социальных потрясений. Потрясения случались, причём очень сильные и, порой, системные: то и дело поднимались волны терроризма, политических убийств и даже сепаратистского настроения. Как правило, источники «зла» находились где-то далеко от центра. Например, в Палестине. Но бывали и яркие исключения. Как то, приснопамятное восстание рабов под предводительством Спартака – искусного боевика, выращенного не на каком-то экзотическом, а на собственном римском идейно-материальном обеспечении.

Однако до поры – до времени во всех этих явлениях отцы отечества не усматривали достаточного количества весомых причин для серьёзного опасения. Ибо далеко ещё отстояли те отчаянные времена, когда в упорной многовековой борьбе за процветание сей замечательный народ окончательно истратит весь свой генетические фонд, включая и те резервы, которые были отпущены ему на элементарное биологическое размножение. И когда закономерно дозреет мощный фактор бесконтрольной приточной миграции, так что, к началу христианского летоисчисления появятся новые римляне, значительно отличающиеся, как внешне, так и внутренне, от своих исторических предшественников. И когда многие пророчествующие радикалы из Народного Собрания начнут громогласно возвещать скорый и неизбежный конец Мирового Времени. Вернее, конец Римской империи по причине вырождения доминирующего латинского этноса, римской аристократии и, как следствие, деградации всего римского населения.

Да, со временем, всё так и произойдёт. Римскую цивилизацию, действительно, постигнет сокрушительное падение…

Но ещё не так скоро. Не сразу. Во всяком случае, не в этом сне, затерявшегося в дебрях пространства и времени никому не известного римского гражданина печенежского происхождения.

 

Сирх открыл глаза, улыбнулся бескрайнему морю, потянулся с неистовым наслаждением… да так и застыл в состоянии крайнего изумления. Запах – какой-то давно знакомый и нехороший, вульгарный и совершенно несвойственный для данной местности, смутил его.

Сирх резко, как ужаленный, подскочил и, усевшись, повернул голову почти на 180 градусов. От увиденного глаза его сделались большими и квадратными. Именно квадратными, он физически ощутил на своём лице такое их противоестественное оформление.

Сидевший на камне, всего в нескольких шагах от него, давешний знакомец люмпен-разведчик Вубо, развязано ухмылялся и от избыточной весёлости гонял папиросу кончиком языка во рту – из одного угла в другой…

– Ну, что? – наконец спросил он и выразительно гоготнул. – Стало быть, отсюда орешки-то? Не ожидал меня увидеть здесь, а? Ну, ещё бы! Ты, ведь, давеча так крутил-петлял по пересечённой местности, когда шёл сюда, не хуже зайца какого-то… Следы заметал, стало быть. Думал, наверно, хитрее тебя нет никого во всём городе. Но и я не лыком шит. Я ж в разведке служил, и такими примитивными финтами меня, брат, не запутаешь. Как ты думаешь?

Сирх ничего не ответил – казалось, в его бедной голове что-то лопнуло, мысли растеклись и от этого все извилины склеились.

– Эх-хе-хе, –  вздохнул Вубо, как-то сразу вдруг потеряв интерес к начатому глумлению. Он встал, выплюнул папироску, прошёлся взад-вперёд с заложенными в карман руками и сказал уже совершенно спокойным и ровным голосом: – Пока ты тут спал, я маленько прогулялся по окрестности. Это ж ведь, кажется, остров, да? Странно, как-то я раньше ничего не знал о его существовании? Тем более что сам-то из этих мест. Помню, когда я ещё пацаном был, там, на пустыре, малина росла… ох, сладкая! Заросли были, ну просто, исключительные. Мы внутри тех зарослей с большим удовольствием ползали и секреты всякие прятали. Слушай, а мы здесь одни или кроме нас тут ещё кто-нибудь обитается? И, вообще, чья это территория?

– Я, – наконец разверз свои уста Сирх, – я здесь живу! И это моя земля. Моя территория.

– Понятно. – Вубо согласно кивнул головой. – Ну а теперь и я, пожалуй, тоже буду здесь жить. Вдвоём-то  веселей… правильно? 

– Это моя земля, – повторил Сирх, – и тебе здесь делать нечего.

– Во, как! – удивился Вубо. – Твоя? А ты что, купил её?

– Купил…

– У кого?

Сирх ничего на это не ответил, а только забубнил утробно-низким недовольным голосом: – Вынюхал… высмотрел… навязался ты на мою голову... и что с тобой делать теперь?

– Со мной ничего делать не надо, – ответил Вубо, – а вот с островом этим следовало бы.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Сирх.

– Да я пока сам не знаю, – признался Вубо. – Оформить бы эту землю на себя… в смысле, на нас, а потом продать попробовать.  

– Так я и знал! – печально воскликнул Сирх. – Именно так, продать! Просто, до дикости! Слушай, а какой у нас сегодня день?

– С утра была пятница. А что? Разве это имеет значение?

– Пятница! Именно… – Сирх тряхнул головой, с многозначительным видом навёл на Вубо указательный палец и произнёс. – Вот в чём дело… ты-то и есть – «Пятница»!

– Сдурел? – удивился тот. – Какая я тебе пятница? Пятница – это день недели, а я, кажется, человек. Или у тебя опять крыша поехала?

– Нет, – возразил Сирх, – крыша тут не при чём. Я имею в виду Пятницу, который на острове с Робинзоном Крузо обитал. Ты хоть про Робинзона Крузо-то в своей разведке читал?

– Почему в разведке? – Вубо не понял иронии. – Я в разведке вообще ничего не читал – там было не до этого. А Робинзон… – Вубо что-то припомнил, надул щёки и, медленно выпустив через сложенные в трубочку губы воздух, негромко изрёк, – ну да, конечно, читал. У него ещё своя подводная лодка была. Вроде бы…

Сирх демонстративно громко крякнул.

– Нет, это не у Крузо, это у капитана Немо лодка была. Вот и видно: ни хрена не читал ты.

– Да шут с ними, с этими крузами да немами! – Вубо резко махнул рукой. – Брось ты эту свою бодягу-то разводить. Не до них сейчас… Ты вот лучше посмотри по сторонам, местность-то какая здесь, чудесная … И-и-ех! – Вубо, имитируя восторг, ударил себя ладонями в грудь. – Красотища-то какая пропадает здесь зазря! Но ничего, мы это упущение подправим. Надо только грамотно за дело взяться. Только вот, с чего начать? Законов, к сожалению, я не знаю. Может, ты знаешь, как это делается?

– Нет, не знаю, – ещё больше поугрюмел Сирх и посмотрел на Вубо с откровенно подчёркнутым презрением. Но Вубо проигнорировал идущие в его адрес посылы   негативного настроения.

– Понятное дело, – сделал вывод он. – Откуда ж тебе знать. Ты ж кроме своего древнего Рима ни о чём другом не ведаешь. Кстати, а как в этом твоём хвалёном Риме обстояли дела с земельной собственностью?

От последних фраз разведчика Сирх опешил настолько, что нижняя его челюсть начала медленно отваливаться вниз, как будто отклеиваясь. Вубо в ответ на такую выразительную реакцию собеседника снова, как и давеча, развязано загоготал, весьма довольный результатами применения им своих «дознавательских» методов. Затем же, в продолжение начатого действия, вдруг резко наклонился к самому уху Сирха и пронзительно, сквозь зубы, прошипел:

– Может, хватит упираться, а? Делать вид, что мы раньше никогда не виделись! Например, в миркинсоновке…

Сирх всем телом отпрянул назад…

– Ты, это, вот что… – невнятно забормотал он, брезгливо морщась, – не плюйся, пожалуйста! А то, когда ты говоришь, у тебя слюни изо рта летят…

– Слюни? – криво ухмыльнулся Вубо. – Дурак ты, дядя, и не лечишься! А надо бы. Пьяный проспится – дурак никогда. Это ж прямо-таки про тебя сказано. А ведь о другом теперь тебе надо заботиться…         

Выговорив сии зловещие слова, Вубо, однако ж, отстранился от Сирха на подобающее расстояние. Но затем, возможно, чтобы компенсировать свою уступчивость, спокойно и очень жёстко предупредил:

– Знаешь, ты не вздумай меня тут за нос водить. Я ж в разведке служил, и память у меня потому, исключительная, то есть, профессиональная. Я, если поднатужусь, и имя твоё вспомнить смогу. Оно вот и сейчас у меня на языке крутится, да только на зуб не попадается… Что-то короткое и на букву «Х» начинается, кажется.

– Не на «Х», а на «С» – возразил Сирх, понимая, что ему деваться некуда. – Сирхом зовут меня, только какое для тебя это имеет значение?

– Точно так, Сирхом, – согласился Вубо. – Правильно. А значение-то это имеет такое, что тебе, отныне, со мной следует соблюдать только добрососедские отношения. А то вот возьму да и отвоюю у тебя всю эту территорию, как это в твоём любимом Риме делалось…

Сирх растерялся вконец, не зная, как и ответить на такое наглое заявление.

– Ладно, не бойся, – тут же улыбнулся Вубо примирительно, – это шучу я так. Я не изверг какой-нибудь. Да и потом, мы не в древнем Риме с тобой живём. Мы люди культурные, разумные. Одним словом, современные. А я, знаешь, когда не пью, у меня башка, о! как здорово действует. Придумаем что-нибудь. В крайнем случае – мой племяш работает агентом по недвижимости – с ним посоветуюсь…

– Не вздумай! – взревел Сирх. – Не смей! Я тебя умоляю… по-хорошему!

– Ну что, не вздумай? Что, не смей? – Вубо, тоже, начинал терять терпение. – Ты, как та собака на сене, на этом своём распрекрасном ореховом острове. Ну тебя! Ни ума, ни фантазии… Ладно уж, вот ты пока постой здесь да подумай головой своей хорошенечко, а я пойду, полакомлюсь орешками.

Вубо закурил новую папироску, смял опустевшую пачку и швырнул в траву.

– Слушай, а ты рыбу тут не ловишь? Нет? Зря… Мне так кажется, здесь сетью можно очень даже хорошо поохотиться.

– Подними пачку, – сказал Сирх, – и не сори здесь, пожалуйста.                    

–Фу ты – ну ты, – поморщился Вубо, но пачку поднял. – Подумаешь, какие мы аккуратные. Он повернулся и пошёл к орешнику, а по пути всё-таки забросил пачку в густые заросли малахитового папоротника.

– Свинья… – сказал Сирх достаточно громко, но Вубо никак не отреагировал, как будто не услыхал или не разобрал брошенного ему в спину оскорбления.

– Клещ, упырь! – продолжил ругаться Сирх, глядя ненавистному люмпену вслед, но, уже говоря это про себя, то есть вполголоса. – И как он только попал сюда?.. весь остров прокурил, зараза. И как земля его только носит окаянного!?

Кажется, сейчас в его душе зрел какой-то новый странный симптом: что-то вроде ощущения приступа супружеской ревности к осквернённой территории эксклюзивного острова.

Сирх краем глаза нащупал торчащий из земли камень, на котором только что восседал Вубо, и тотчас подумал: «Вот бы этой каменюгой, да ему по башке…» При этой мысли он яростно сжал зубы, зажмурил глаза и в потоке плывущего сознания совершенно отчётливо представил сцену расправы над незваным гостем, который, согласно древней поговорке, был хуже печенега.

(От автора – данная поговорка имеет различные варианты, в зависимости от места, исторического момента и политического значения).

 

Тут же Сирху вспоминалась и история Ромула, который однажды, много веков назад,  зарезал своего родного брата Рема, яко жертвенного агнца, и окропил его кровью границы будущего Вечного Города. И Рим, похоже, только выиграл от столь радикального решения…                   

Сирх оценивающе рассмотрел камень, торчащий на прибрежной глади, как прыщ на носу, вздохнул и покорно на него сел.

– Так разве ж я подниму глыбу этакую...!? – трагически воскликнул он и устремил свой взгляд в морскую даль, как будто там пытаясь найти выход из затруднительного своего положения. Море самым обыденным образом, как вчера и третьего дня, лениво ворочалось в необъятном лежбище, однако теперь волны издавали непривычно новые, зловещие звучания.

«Кошмар… кошмар… кошмар…» – шептали они прямо в самое ухо Сирху, который не мог не согласиться с данной оценкой сложившегося положения.

 «Крах… крах… крах…» – скрипучим голосом вторили чайки. Казалось, во всём окружающим мире наступал роковой момент пробуждения, будто кто-то тронул потайную пружину мироздания, в результате чего время на острове дрогнуло и начало двигаться, отсчитывая моменты, события и фиксируя для истории их взаиморасположения.

– Так, – наконец сказал Сирх, хлопнул себя по коленкам ладонями и решительно встал, – ладно, как говорили у нас в Риме: «если ситуацию изменить нельзя, надо, хотя бы, её контролировать». И поэтому следовало бы, наверно, узнать, где этот деятель сейчас находится и чем, в данный момент, занимается?

Покрутив головой взад-вперёд и даже понюхав воздух на предмет табачного запаха, лёгким охотничьим шагом Сирх бодро прошёл по песчаной кромке вдоль орешника до юго-западного изгиба берега, где располагалась уютная «малахитовая» лужайка, вся утыканная живыми фужерами ажурного папоротника. Здесь он опять огляделся по сторонам и, не найдя искомого субъекта, развернулся и таким же манером двинулся обратно вдоль берега до «серебряной» поляны, названой Сирхом так по виду находившейся там травы, листья  которой с одной стороны были самые обычные, зелёные, а с другой натурально серебряные.

От «серебряной» поляны Сирх резко свернул на северо-запад и пошёл по самому краю орешника, теснимого на данном участке, с северного направления, бесполезной лесной порослью. Так он добрался уже до «золотой» поляны (название присвоено по аналогии с «серебряной»), стал огибать её краем и вскоре снова оказался недалече от «малахитовой» лужайки, от которой четверть часа назад начинал обходить свои владения.

Таким образом, осмотр ореховой зоны был завершён с результатом нулевого значения. Пятница скрылся, как в воду канул, уйдя в неизвестном направлении. Он словно растворился в море, в траве, в воздухе…

– Лучше уж, – подумал Сирх, – был бы он где-нибудь здесь и мозолил мне глаза, чем где-то невидимым образом скрываться поблизости.

Ситуация грозила непредсказуемостью дальнейших событий на территории острова и даже за его пределами…

 

Целые сутки после происшедшего Сирх пробыл в бездействии, лёжа на краю «малахитовой» лужайки наедине со зловещими предчувствиями и горестными размышлениями.

Всё в жизни должно приходить желанно и своевременно: радости и печали, праздники и заботы, а в конце пути так даже и смерть как вполне нормальное и закономерное приключение. И вот теперь Сирх с тоской осознавал тот факт, что он опоздал умереть. Потому что это надо было сделать раньше, скажем, неделю назад, на ещё безвестном Кирпичном острове. Сделать непринуждённо, красиво и даже, если хотите, весело. И тогда тело его уже сейчас беззаботно разлагалось бы себе, ассимилируясь в неувядаемых красотах Кирпичного острова, который, в свою очередь, бесследно растворялся бы в недрах субъективного сознания единственного своего обитателя – первого и, в таком случае, наверняка уж, последнего.

Иногда сознание Сирха отключалось от о